Понимали они, какой поток ненависти вызовет вот такое решение? Конечно, понимали, но к ненависти не привыкать, а срок земной жизни не бесконечен, стоило ли из-за чьей-то зависти лишать себя счастья быть вместе?
Гарем захлебывался в потоке желчи, впору снова устраивать большую уборку, чтобы эту желчь отмыть. Ненавистная Хасеки переезжала во дворец Топкапы со своими слугами, оставляя остальных здесь!
Роксолана наблюдала за суетой во дворе, стоя у окна. Внизу Михримах толково распоряжалась тем, что следует брать, а что оставить. К чему тащить в Топкапы безнадежно провонявшие гарью ковры? Пусть останутся, где лежали.
Поделить ковры, посуду и прочее не трудно, куда трудней разделить людей. Те, кого не возьмут с собой, будут считаться обделенными, это враги на всю жизнь, их ли жизнь, ее ли…
Роксолана решила, что возьмет с собой только самых необходимых слуг, и нескольких евнухов, содержание гарема при этом не только не урежет, но и увеличит, велит купить новые ковры, новые занавеси, новые вещи взамен тех, которые нельзя отмыть или выветрить. Понимала, что тем не купит благодарность, но и покупать не желала.
Она ненавидела гарем? Пожалуй. Но не весь, не любила и даже презирала бездельниц, только и способных сладко есть, долго спать и чесать языками, изливая потоки грязи на тех, кто для них недостижим. Кто мешал этим лентяйкам, большинство из которых за пару лет пребывания в гареме превращался из стройных девушек в толстых коров, заняться учебой? Им нашли бы учительниц, стоило только пожелать. Но одалиски даже Коран осваивали с трудом.
Кто мешал быть интересными Повелителю не только стройным станом или высокой грудью, привлекать не столько большими глазами или умениями на ложе, но и умом, способностью поддержать разговор, а не одни сплетни?
Иногда Сулеймана занимали и сплетни, он сам расспрашивал Роксолану, о чем болтают в гареме. Но с первых же дней она преподносила слухи со своими комментариями, которые нравились Повелителю куда больше даже самих слухов. Посмеяться над тем, как тоненькая Хуррем басит, пытаясь показать старую усатую повитуху, жившую в гареме, кажется, всегда, как она передразнивает кизляра-агу или важного бостанджия, под началом которого три старика-садовника…
Это превращалось в настоящий спектакль, случалось, султан, расшалившись, подыгрывал…
Кто еще видел Повелителя вот таким – шалившим? Никто, только она. Во всяком случае, Роксолана надеялась, что только она. Вот это простое человеческое счастье, например, возить на своей шее маленькую Михримах, которая при этом счастливо барабанит пятками по отцовскому телу с воплями «Но-о, мой конь!» или устроить игру с Мехмедом, прячась за занавесями и догоняя малыша… сближало их куда больше, чем любые ночные объятья.
Это могла дать только она, потому что остальные видели в нем Повелителя, которого надо ублажать. Другие ублажали, Хуррем просто любила. Конечно, она не забывала, что он Повелитель, не забывала кланяться, держать руки сложенными на животе впереди (чтобы были всегда на виду), не забывала опускать голову… Но это все перед другими, наедине они могли быть самими собой.
Нет, не так. Самой собой была она, Сулеймана пришлось долго приучать к этому. Он, выросший в жесткой системе гарема, привыкший к поклонам, к внешним проявлениям покорности, уважения, почитания, что не всегда соответствовало действительному отношению людей, привыкший ко лжи и ограничениям, смотрел на заразительно смеющуюся Хуррем с изумлением.
Сам оттаивал, осторожно выглядывал из скорлупы, словно не веря, что это возможно. Зато какое счастье испытывал, отдавшись хотя бы временному чувству свободы.
Сулейман очень не любил ее рассказы о том, как можно вольно скакать на коне в одиночестве. Ему это было недоступно совсем, а потому неприятно. Не любил воспоминаний о свободе на людях, о простой жизни в городе.
И все же Роксолане удавалось хоть ненадолго освобождать его от оков, помогать жить, а не существовать в рамках правил и строгих ограничений. За закрытой дверью, наедине с ней Сулейман все чаще становился тем, кем не был даже мальчишкой – он становился сам собой. Не подозрительным, всегда настороженным, замкнутым Повелителем, а веселым ребенком.
Об этом знали только его охранники, но рассказать никому не могли просто потому что были немы.
И за это счастье – хотя бы недолго быть человеком – он готов отдать своей Хуррем все сокровища мира. Хорошо, что она не требовала.
Со старшими детьми – Мехмедом и Михримах – они играли много и весело, когда родились следующие, стало уже не до игр. Может, потому именно старшие и стали самыми любимыми?
Шли годы, прежнего веселья уже не было, но душевная близость осталась, Сулейман знал, что есть женщина, перед которой он не должен выглядеть правителем, от которой может ничего не скрывать, которая поймет душой и не осудит, что бы ни сделал.
Конечно, и Повелителем был, и скрывал, и сердился, но знал, что может отогреться душой на высокой груди своей тоненькой Хасеки, и одно это знание делало его счастливым.
А теперь и беседы не всегда нужны, они уже понимали друг друга с полуслова, просто сидели рядом или разбирали каждый свои бумаги. Такая общность мыслей даже крепче любовных объятий. Вместе задумывали новое строительство, вместе решали какие-то вопросы жизни огромного Стамбула… обсуждали встречи с послами и даже отношения с другими странами. Вот когда Роксолане пригодились ее многочисленные знакомства с женами и возлюбленными послов и купцов.
Обсуждать с женщиной дипломатические проблемы? Была ли у него другая такая женщина? Даже у валиде был лишь гарем и назначения на чиновничьи посты. У Хуррем был сам султан, а значит, и все, чем он занимался.
Только в походы с ним не ходила и оружие в руках не держала.
А вот Михримах держала, и в походы ходила! Она воспитывалась вместе с братьями как мальчишка, скакала верхом, размахивала игрушечным мечом, решала математические задачки… Сначала это было забавно, потом все привыкли к тому, что беспокойная принцесса ни в чем не отстает от старшего брата Мехмеда, но пришло время и Михримах стала больше помогать матери. И все равно вытребовала согласие Сулеймана взять ее в поход.
Вот это единение с Хуррем и старшими детьми он ценил куда больше красоты и юности других наложниц. И лишаться его из-за недовольства гарема, да и всего мира не хотел!
Роксолана переехала в Топкапы со всеми своими слугами, оставив в Старом дворце только тех, кто служить не пожелал и кто и без того доживал бы свой век там.
Сначала прозвучало, что это только на время ремонта Старого дворца. Но вместо ремонта принялись достраивать помещения Топкапы, чтобы было где разместить многочисленных секретарей, парикмахеров, массажисток, портних, рукодельниц… строили хаммамы, чтобы было где помыться, кухни, чтобы потчевать обитателей хозяйства Хуррем…
А в Старом дворце всего лишь все отмыли. И возвращаться туда совсем не хотелось, да султан и не требовал. Султанша поселилась в Топкапы навсегда, отданная ей часть дворца превратилась в тот самый Дом счастья, о котором будет сложено столько легенд, пущено столько слухов, рассказано столько небылиц.
Султанша Хуррем жила там одна, других наложниц не было, ради своей любимой Сулейман снова нарушил все обычаи. Он был Кануни – Законником, потому писаные законы не переписывал и не нарушал даже ради себя, а вот неписаные и ради Хасеки сплошь и рядом. Так велела любовь, не та, что только на ночь на ложе, а та, что в душе и на всю жизнь.
Мустафа
Мустафа родился третьим, но тогда ничего не понимал, был мал и слаб. Нет, не телом или душой, просто слаб, потому что беззащитен. Случись что с отцом, его не стало бы в тот же день. Быть шехзаде вообще опасно, а не первым особенно.
Его отец Сулейман тогда не был султаном, сам ходил по краешку, потому что не было ничего опасней, как попасть под подозрение султану Селиму – Явузу, то есть Грозному. Селим вполне мог не пощадить и единственного наследника, и его детей, которых было трое – по сыну от каждой наложницы – Махмуд, Мурад и Мустафа.
Но судьба оказалась благосклонна к Сулейману и его потомству (сама ли судьба или ей кто помог?), султан Селим внезапно умер, болезнь прихватила его там же, где за восемь лет до того сгубила и его смещенного отца султана Баязида. Как и Баязид, Селим, промучившись несколько недель, умер. Новым падишахом стал Сулейман.
Отличие от прежнего состояло в том, что Сулейман был единственным наследником и ему, как предыдущим султанам, никого не пришлось уничтожать. Разве что на Родосе своего двоюродного дядю и его маленького сына, которые жили в крепости среди рыцарей. Но это уже чужаки, это не выросшие в гареме дети.
Сулейман стал султаном, а его сыновья шехзаде.
Восьмилетний Махмуд ходил важный, словно надутый индюк, понимал, что стал первым наследником. Пятилетний Мустафа еще ничего не понимал, только видел, как суетились вокруг взрослые, как переживала мать, как вдруг стали ему кланяться незнакомые люди, низко кланяться, почти до земли, словно он кто-то важный тоже.
