устраивалась подле меня, и мы допоздна корпели над домашними заданиями. Меня поражало, что кто-то находит прибежище в этом доме, считает его гостеприимным и даже приветливым, хотя мой отец однажды назвал его худшим местом, где ему доводилось жить, и я разделяла это мнение. «Дурацкая планировка, скопище разношерстной мебели, стены с отслаивающейся по углам голубой краской — что здесь хорошего?» — недоумевала я. В конце длинного коридора стоял корпус для часов с маятником — поместить в него часовой механизм ни у кого вечно не было времени. Спустя год после исчезновения отца мать подошла к пустому корпусу и сказала: «Зря откладывали, давно бы поставили в него часы». Из всех фраз, прозвучавших из маминых уст, эта была ближе всего к тому, как если бы она произнесла вслух имя отца. Я позавидовала ее отваге, потому что у самой язык просто не повернулся бы сказать подобное. В комнате, которая когда-то служила отцу кабинетом, по сей день стояла несуразная конструкция а-ля книжный стеллаж — четыре фанерные доски, уложенные на красные кирпичи. Полки этого стеллажа были забиты словарями и учебниками по иностранным языкам — ивриту, немецкому, французскому… По-моему, отец пытался изучать все языки мира. Кое-как разобравшись с алфавитом и правилами чтения, он в одночасье переключался на информатику, медицину, минералогию — словом, на любые науки, погружение в которые примиряло его с жизнью в одном доме с мамой и со мной. Размышления Сенеки, безумие Эразма, южноамериканская поэзия, эссе о советской политике, иллюстрированная книга о мессинском землетрясении 1908 года… После увольнения отец читал все подряд, лишь бы заглушить невыносимость своего несчастья. Но пришел день, когда это перестало ему помогать.
Отсутствие отца представлялось мне неким наблюдателем, который не спускал глаз с меня и Сары в те часы, когда мы делали уроки в кабинете. Ощущая на себе этот незримый взгляд, мы избегали и пальцем прикасаться к отцовским книгам. Нашу с Сарой дружбу можно назвать уникальной, потому что кроме нее мне ни разу не удалось ни с кем подружиться. Я не рассказывала Саре о кошмарах, преследовавших меня по ночам, мои глаза всегда оставались сухими. Мне казалось, исчезновение отца лежит на моей совести, ведь он не пожелал дальше жить со мной. Вся забота об отце была на мне — следовательно, это я не сумела за ним приглядеть. Мать, убегая по утрам на работу («Мы не можем позволить себе потерять еще и мою зарплату», — повторяла она), говорила мне на прощание одну и ту же фразу: «Я спокойна, ведь рядом с папой будешь ты». Выходит, я была тюремщицей отца и виновницей его побега.
В первый день учебы в старшей школе рядом со мной за парту села Сара. Отец пропал восемью месяцами ранее, в предыдущей школе я ощущала себя едва ли не прокаженной и потому перевелась в другую. Мне чудилось, будто бремя вины, тяготившее мою душу, уродует меня, превращает в калеку. Несколько дней после того, как отец ушел, я не ходила на занятия. Когда вернулась, одноклассники не посочувствовали мне и ни о чем не спросили. Впрочем, никто из них ни разу не бывал у нас дома, да и я ни с кем не откровенничала о своей семье. В новой школе не было прежних соучеников, и все же, возможно, кто-то из ребят читал в газете об исчезновении моего отца, а ведь для подростка нет ничего страшнее, чем войти в новый класс и понять, что о тебе знают что-то такое, что тебе хотелось бы скрыть.
Веснушчатая Сара с длинными светлыми вьющимися волосами запросто подошла ко мне и с улыбкой спросила: «Тут свободно?» Как будто кто-то другой мог занять место рядом со мной. Я была благодарна ей, как через десять лет была благодарна мужу, — уже тогда я умела на волне благодарности прикипать душой к тем, кто заглянул в мою внутреннюю бездну и не отпрянул в испуге. Ночами в самом начале моей дружбы с Сарой мне мерещилось, будто я слышу вой собаки ее соседки, и мне хотелось подражать этой собаке, хотелось, чтобы кто-нибудь подал мне пример, как нужно скорбеть. Если бы отец умер, мать-вдова могла бы научить меня траурным ритуалам. Однако этого не произошло, и с каждым днем моя печаль только увеличивалась.
Лучи рассветного солнца освещали ставни с облупившейся краской, мама говорила, что их надо снять, надо заменить старое дерево на новый алюминий, износостойкий и блестящий. Она повторяла, что дом нужно поддерживать в приличном состоянии, но мы не шли в магазин, и дорогие нашему сердцу ставни продолжали висеть на своих местах. Мы с мамой не знали спряжения глагола «поддерживать». Скорее всего, отец покинул нас из-за нашей нерадивости, скорее всего, он был недоволен нами в те дни, когда угасал, а мы не догадывались, как остановить этот процесс, каким одеялом укрыть отца, как убедить его выполнять назначения врачей, как его поддержать… В результате имя отца спряталось в воде, в протечках и плесени на крыше. Мне исполнилось четырнадцать, я смотрела в окно на море и корабли, на снующие туда-сюда машины и на пальмы, сжимающиеся под хлесткими ударами дождя, и не понимала, как жить дальше.
После исчезновения отца мы с мамой обитали в сыром доме одни, но нам никогда не удавалось остаться одним.
Имя отца присутствовало на обеденной тарелке, таилось в подгнивающих фруктах на полке буфета. По стене скользил геккон, мать кричала, что в дом опять пробрались мыши, скатерть елозила, столовые приборы звенели, мой слух отключался до тех пор, пока этот тарарам не стихал. Имя отца тиранило нас: если мы пытались почтить память отца, его имя издевалось над нами и пропадало из дома на несколько недель, оставляя нас по ту сторону забора из досок отчаяния и страха; если же мы пытались забыть его, оно вылезало из того ящика холодильника, где лежали отцовские просроченные лекарства, усаживалось за накрытый нами стол, и человек, которому я была обязана своим появлением на свет, внимательно смотрел, как мы живем. Я предчувствовала, что отец будет делать это вечно. Он проникал в трубы, которые мы не ремонтировали, садился на свое место, заполнял пустоту за столом, смеялся над той неловкостью, с которой мы обедали и ужинали. Отец охранял дом как страж и бросал его как трус.
«Думаешь, он мертв?» — беззвучно вопрошала мама, и балкон тотчас начинало заливать водой. Ни я, ни мать не говорили ни слова на тему, жив ли еще мой отец. Вслух мы произносили одни лишь
