могу отказаться от России и от всей той боли, которую мне довелось здесь пережить?
А?
Как это сделать?
3.2. Гумилёв
У Гумилёва есть стихотворение, посвященное Леопарди, оно было написано между 1918 и 1921 годом. Я знаю его в переводе Карлы Пьермарини. Звучит оно так:
Leopardi
(Schizzo)
Delle feste, del suono delle corde, del nardo,
Della rumorosa felicità terrestre
Non hai conosciuto niente, Leopardi!
E i tuoi giorni ti trascinavano verso la fine
Quasi come, sotto vele
Funebri, navi che navighino verso Ade.
Tu la donna dai freddi occhi,
Innamorata solo di se stessa,
E la patria hai amato sotto i cieli.
Леопарди
(набросок)
О праздниках, о звоне струн, о нарде,
О неумолчной радости земли
Ты ничего не ведал, Леопарди!
И дни твои к концу тебя влекли,
Как бы под траурными парусами
Плывущие к Аиду корабли.
Ты женщину с холодными глазами,
Влюбленную лишь в самое себя,
И родину любил под небесами.
Ни прибавить ни убавить.
В переводе стихи, как я уже отмечал, почти никогда недотягивают до оригинала, однако, если говорить о поэзии Гумилёва, то у меня всегда было впечатление, что, даже знай я ее в подлиннике, я спокойно мог бы без нее обойтись: в моем маленьком персональном театре, населенном главными героями русской литературы, Гумилёву отведена роль мужа Анны Ахматовой.
Если бы Гумилёв и Ахматова не были знакомы, я знал бы о нем еще меньше, чем знаю сейчас: например, я мог бы никогда не узнать, что именно он первым опубликовал ее стихотворение в журнале «Сириус» в 1907 году.
Это может показаться странным, но никакой радости от этого Ахматова не испытала.
«Я никогда не любила видеть свои стихи в печати. Мне это казалось неприличным, как если бы я забыла на столе чулок или бюстгальтер…»
Я где-то читал, что записные книжки и рукописи она хранила под матрасом. Она была странной.
С первых шагов она очень быстро стала самой заметной фигурой среди акмеистов. Акмеизм как течение противостоял так называемому футуризму, чьим главным представителем стал поэт Велимир Хлебников, о котором я писал диссертацию.
И Хлебников, надо сказать, был еще более странным, чем Ахматова.
3.3. Специалист
Когда я заканчивал университет тридцать лет назад, если кто-нибудь при мне заводил разговор о Хлебникове, я принимал это в штыки. Я начинал перебивать его, а если это не помогало, меня так и подмывало развернуться и уйти, а в голове стучало: «Да как у него язык поворачивается говорить о Хлебникове? Ведь это я специалист по Хлебникову!»
То немногое, что я знал о поэте и читал из его произведений, словно превратилось в выдвижные бамперы спереди и сзади, которые щетинились всякий раз, когда разговор касался Хлебникова, и мешали мне двигаться дальше и узнавать что-то новое.
Я был настолько уверен в своих познаниях о поэте, что, казалось, ослеп и оглох к любой новой информации о нем, но при этом не онемел и постоянно приставал с разговорами о Хлебникове даже к тем (бедные мои собеседники!), кто никогда не интересовался авангардной поэзией досоветской и советской России начала ХХ века.
Да и сегодня у меня есть жгучее желание разложить перед вами тридцать папок с материалами, из которых становится ясно, почему Хлебников – величайший русский поэт ХХ века, почему он на порядок выше своих коллег-футуристов и почему Гумилёв ему не конкурент.
Но поскольку Хлебников – это нечто совершенно иное, чем Анна Ахматова, я не думаю, что читателей заинтересует пространная глава на эту тему. Не уверен, что в ней вообще есть смысл.
Потому что Хлебников – великий поэт независимо от моих аргументов. Мне кажется, лучше рассказать о другой, более интересной вещи, которая произошла со мной в 1993 году, когда я работал над диссертацией. Россия тогда тоже переживала непростой период.
Речь идет о моем давнем выступлении на конференции по библиотечному делу, которое я переработал и включил в этот роман. Полагаю, оно дает ответ на вопрос, какое влияние оказывали поэты на русских читателей, и объясняет всем, кто держит в руках эту книгу, почему я с такой теплотой отношусь к России; в конце я кое-что добавил – в связи с событиями, произошедшими в прошлом веке, смысл которых я понял только сейчас: нужно было время, чтобы в них разобраться.
Написана эта речь, по крайней мере ее начало, несколько иначе, чем я сочиняю сейчас, но тогда я писал так.
4. Влияние поэзии на читателей в России
4.1. Спиноза
Когда-то давно, в декабре девяносто третьего года, я работал над диссертацией в Ленинской библиотеке Москвы и в какой-то момент почувствовал, что больше не могу: мне хотелось почитать что-нибудь такое, что помогло бы забыть, что я в Москве, в библиотеке, что нужно писать диссертацию, что на дворе декабрь девяносто третьего… И я стал читать книгу, которая имела самое отдаленное отношение к моей диссертации и которую мне посоветовала моя преподавательница русского языка. Книга называлась «Философия одного переулка» – это роман русского философа[11], жившего в Англии.
Ситуация повторилась в декабре двухтысячного года в книжном магазине «Фельтринелли» в Парме, где проходила презентация моего романа «Спиноза»: в какой-то момент я опять понял, что больше не могу. Мне хотелось забыть, что я написал роман и опубликовал его, что нужно его презентовать, что во вкладыше к серьезной национальной газете вышла рецензия, в которой утверждалось, что я большой поклонник Спинозы и весь мой роман пронизан философией нидерландского мыслителя.
В романе друг главного героя советует ему почитать сочинения нидерландского философа Баруха Спинозы. Главный герой идет в библиотеку, берет «Этику, доказанную в геометрическом порядке», дома открывает первую часть «О Боге», закрывает, идет в библиотеку и возвращает «Этику, доказанную в геометрическом порядке», однако имя Спинозы уже засело у него в голове, и на протяжении всего романа он продолжает цитировать философа.
«Жизнь подобна лестнице, одни по ней спускаются, другие поднимаются, как утверждал Спиноза», – говорит главный герой. «Женщина подобна каштану – красивая снаружи и гнилая внутри, как утверждал Спиноза», – говорит главный герой. «Тот, кто овладел искусством обмана, преуспеет в искусстве жизни, как утверждал Спиноза», – говорит главный
