— Может ли это быть результатом лежащего на тебе проклятия? — спросил жрец.
Маскелль подняла брови, но прямота жреца ей понравилась.
— Темной силы, следующей за мной, хочешь ты сказать? Возможно. Когда это случилось?
— Шесть дней назад.
Маскелль удивленно покачала головой.
— Меня тогда еще не было в этой провинции. Мы были в дороге.
Жрец отвернулся и опустил фонарь, и чудовищное сочетание камня и ящерицы скрыли милосердные тени.
Маскелль следом за жрецом вышла на свежий воздух двора, где их ждали остальные. Один из младших жрецов, должно быть, догадался, что она не обычный, хоть и эксцентричный Голос, и рассказал остальным; исходившего от них напряжения нельзя было не почувствовать. Главный жрец остановился и в упор посмотрел на Маскелль.
— Когда я тебя увидел, я понадеялся, что получу простой ответ.
Маскелль подавила желание сказать что-нибудь очень философское насчет простых ответов. Наверняка он так же не терпит банальностей, как и она сама. Вместо этого она проговорила:
— Если это знамение, то пугающее. Я расскажу о нем Посланнику Небес, когда увижу его.
— Если же это темная сила…
Все было бы проще, окажись козел, камень и ящерица побочным продуктом лежащего на ней проклятия, проявлением блуждающей темной силы, следующей за Маскелль и оскверняющей все, чего бы ни коснулась.
— Если это темная сила, я с ней справлюсь. Я не обращалась к Карающему семь лет, но он заботится о своих слугах.
Один из младших жрецов подавил крик изумления и ужаса. Главный жрец, хмурясь, оглянулся на свою свиту, потом снова повернулся к Маскелль. Она заметила: несмотря ни на что, он помнит, что она собой представляет.
— Я предлагаю тебе гостеприимство храма. Помещение для гостей…
Его спутники испуганно вздрогнули, но их страх перед Маскелль был все еще абстрактным, в то время как страх перед главным жрецом явно носил вполне конкретный и давно укоренившийся характер; никто не запротестовал вслух. Маскелль улыбнулась и покачала головой, чувствуя сильное искушение принять приглашение и понимая, что желание оставлять за собой хаос все еще не покинуло ее.
— Нет. Мы оба знаем, чем бы это кончилось. Главный жрец неправильно истолковал ее слова, и его серые глаза вспыхнули гневом. Маскелль вздохнула. Она уже забыла, как следует обращаться с молодыми аристократами.
— Ты распоряжаешься всеми жрецами в своем храме, но ты не заменяешь им совесть, а у меня нет времени, чтобы тратить его на бесполезные схватки, мягко сказала она.
Жрец все еще мрачно смотрел на нее, явно не намереваясь склонять свою гордую голову. Потом он сделал шаг назад и отвесил церемонный поклон восьмой степени — всего на одну степень меньше, чем полагалось Маскелль по рангу. Повернувшись, он пошел прочь; свита заторопилась за ним, и лишь один младший жрец украдкой торопливо поклонился Маскелль.
Она медленно пошла обратно сквозь тьму — к фургонам, туда, где ее терпеливо ждали у костра Растим и старая Мали. Увидев Маскелль, Растим с облегчением перевел дух, а старая Мали выразительно фыркнула.
— Неприятности? — спросил Растим.
Маскелль кивнула и прижалась щекой к гладкому дереву посоха. Неприятности. Она знала, что они неизбежны, но, пожалуй, не ожидала, что все начнется так скоро.
«Может быть, я слишком стара, — подумала она. — Слишком стара для войны, слишком мстительна для мира».
— Не следует ли нам ехать дальше сегодня же ночью? — обеспокоенно спросил Растим.
Маскелль оглянулась по сторонам. Еще несколько членов труппы вылезли из укрытий: Фирак с двумя сыновьями-подростками, управлявшие самой большой марионеткой, Тераза и Дория, исполнительницы женских партий. Путешествие было трудным, их быки выбились из сил. Маскелль покачала головой:
— Нет, ночь мы проведем здесь.
ГЛАВА 2
Несмотря на успокоительные слова, сказанные Растиму, Маскелль всю ночь просидела не смыкая глаз. Жрец сдержал слово. Ничто не потревожило ни покоя равнины, ни благолепия храма.
Еще с того времени, когда Маскелль была юной послушницей, она привыкла к бессонным ночам. Обряд Года длился несколько дней, а потом, когда Колесо Бесконечности было уже воссоздано, его нужно было охранять, прежде чем отпустить на волю ветра и вод, — только так оно могло укрепить устои вселенной.
Теперь Маскелль сидела на козлах фургона рядом со старой Мали, размышляя о приближающемся Обряде Столетия. Небо было затянуто тучами, легкий ветер шевелил густую растительность по обеим сторонам дороги. Влажный воздух, казалось, лип к коже; Маскелль мечтала о ванне. Вселенная, пожалуй, не так уж и нуждалась в укреплении устоев… впрочем, возможно, Маскелль теперь была не так чувствительна к нуждам вселенной, как раньше. Она не могла бы сказать, лежит ли причина беспокойства, которое она ощущала, внутри или снаружи.
«Ты стареешь. В молодости твоя душа не делилась на части», — твердил нудный внутренний голос. «Да, — печально согласилась с ним Маскелль, гораздо легче творить зло с целой душой».
На этой части Великой Дороги, проходящей по относительно населенным окрестностям Дувалпура, можно было не опасаться нападений разбойников, а потому движение было довольно оживленным. Всего в нескольких сотнях ярдов впереди труппы виднелся большой торговый караван; отдельные фургоны или труппы верховых все утро обгоняли их. Болотистые земли были осушены, и полноводные каналы давали возможность выращивать рис для столицы. Дувалпур никогда не испытывал нехватки воды: каналы и бараи обеспечивали потребности горожан даже в сухой сезон. Маскелль сама удивлялась себе: так ей хотелось вновь увидеть столицу.
Старая Мали толкнула ее локтем в бок, и Маскелль ответила:
— Я знаю, знаю. Я увидела его еще час назад. — Конечно, сейчас, когда полностью рассвело, а воин оказался совсем близко, заметить его было легко: он стоял у каменного придорожного столба в тени деревьев и смотрел на дорогу.
Синтанец следовал за ними все утро, скрываясь в придорожных зарослях. Ночью он тоже не отходил от фургонов, безмолвно и скрытно деля с Маскелль ее вахту; приблизиться к ней он не пытался, хотя Маскелль не сомневалась, что он прекрасно знает о ее присутствии. Воин всю ночь не спал и постоянно переходил с одного места на другое — возможно, чтобы не дать себе уснуть. Он передвигался по широкому кругу вокруг лагеря, словно, как и Маскелль, нес дозор. Она видела, что на рассвете он разделся и вымылся в храмовом барае; подобное святотатство вызвало бы возмущение жрецов, Маскелль же оно позабавило. Впрочем, скорее ее позабавила собственная реакция на то, что она увидела. При дворе ее сочли бы давно утратившей плотские интересы, но ее тело явно считало иначе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
