в компании ограбленных жмуров и по соседству с двумя сотнями хана Хурбрука. Лишь Бобику всё равно.
Когда рассвело, сделали короткий привал и двинули дальше. На пределе выносливости кхаров.
Хан не преследовал. Но группа всадников, около десятка, постоянно маячила сзади. Сопровождали, наблюдали. С-суки…
В зимней степи на психику давило всё: низкое свинцовое небо без единого просвета, безжалостный ветер, секущий по лицу, однообразный ландшафт, до безобразия ровный. Лишь изредка встречались неглубокие ложбины и плоские холмы.
И дозор степняков на хвосте.
И постоянное сознание, что где-то, совсем недалеко, их может скрываться пара сотен. Или больше, могло подойти подкрепление. Они, если не будут жевать сопли как в первый раз, могут передумать и напасть быстрее, чем мы станем в кольцо. К тому же здесь нет десятков коровьих трупов, из которых сооружалась хлипкая баррикада.
Короче, задница. На все триста шестьдесят градусов.
Я давно забил на «экологический» строй – цепью вместо колонны. Хрен тебе, Тенгрун, а не экология.
К вечеру полил дождь, моментально замерзающий на земле, на одежде, на шкурах быков и телегах. Райское место!
Не унывал только Биб. Только он в этом хаосе и однообразии видел направление на ближайшую рощу Веруна – наш путеводный маяк.
Он же – мой прибор ночного видения. В электронном давно село питание. Биб даёт картинку не хуже.
Так привык, что уже не обойдусь без него. Мне утратить Биба – печальнее, чем пятнадцатилетней девице потерять смартфон. С ним – аккаунты в тик-токе, инсте и телеграмме. Похнычет, ей новый купят. Мне вряд ли дадут нового друга, да и к нынешнему привязался. Без него поход был бы возможен только в один конец, и этот конец совсем не тот, о котором мечталось бы.
Остановились, когда стемнело совсем. Идти дальше – кхары падут без отдыха, их надо поить-кормить.
Я слез с Бурёнки с хрустом, ломая ледяную корку, ей обросли полы, рукава, сапоги. Спустить штаны, чтоб облегчиться – тот же хруст. Скормил коровке все остатки хлеба, погладил по морде. Шершавый язык благодарно прошёлся мне по лицу. Грустный её глаз блеснул во тьме, словно вопрошая: ну сколько ещё? Ответил: завтра выйдем к реке ниже глейства по течению, чтоб обойти изгородь, там легче будет… Пообещал ей дома целый каравай.
Хватился – Бобика нет. Правда, вскоре тот примчался, сжимая в зубах какую-ту зверушку, в полумраке не рассмотреть – что это было. Оприходовал мигом и разлёгся прямо на ледяной земле. Думаю, и в Антарктиде не пропал бы – жрал пингвинов в три горла, пока пингвины не кончились бы.
Нираг расставил воинов, нападения ждали в любую минуту, невидимым стражем носился Биб – на пределе удаления от меня.
Я устроился на жёсткой подстилке. Раскрыв доху, притянул к себе Бобика, прижался к его тёплой огромной туше. Пёс лизнул меня языком, в отличие от кхара – нежным, сразу умыв всё лицо. Потом устроился удобнее и совсем по-человечески засопел во сне. Только этот звук напоминал мне нашу с Мюи спаленку в замке, широкую кровать и собачью тушу на коврике у ног… Остальное вокруг – чужое и враждебное.
Проснулся от дикого вопля и ощущения холода. Выходит, пёс меня бросил и слинял.
– Биб! Что произошло?
– Сам не знаю, хозяин. Степняков нет.
Снаружи увидел Нирага с факелом в руке, пяток его воинов с мечами, обращёнными к телеге с серебром. Около неё – пять бездыханных тел… Нет, одно ещё шевелится и постанывает, а над ним возвышается Бобик, вся морда в кровище, кровь с клыков капает, из утробы – рычание, в глазах: «убью-ю, не подходи!!!»
– Глей! Твоя зверюга взбесилась, – сдавленным голосом сообщил мой сотник. – Он порвал насмерть всю ночную стражу.
Что-то не клеилось в его версии.
Я шагнул ближе. При виде хозяина пёс успокоился и сдал назад, ляжками к телеге.
– Нираг! Посвети ближе. Не бзди, не тронет.
Я осмотрел трупы. У четверых горло не разорвано, а аккуратно перерезано. Нираг тоже врубился. Ну не способна ни одна собака взять нож, чтобы располосовать шею мужикам. А если и может, то только двуногая.
Всё ещё живой воин лишился кисти руки, она валялась рядом, сжимая нож.
– Фарт! Ты что натворил! – заорал на него сотник, ничуть не смущаясь, что тот умирает.
– Да… не… прости…
– Те четверо тоже хороши, – возмутился я. – Дрыхли как твари, оттого Фарт их легко порезал во сне. А ты, Нираг? Тоже проспал? Когда последний раз проверял посты?
На этом пришлось притормозить. Нельзя распекать сотника при десятниках и рядовых. Хоть он и облажался, мне нужен командир над отрядом.
Парни убрали мечи и ждали развязки. А внутри меня прозвучало конструктивное предложение.
– Хозяин! Позволь мне его душу выпить.
– Валяй.
В последний момент испугался, что не уточнил – чью душу. Нираг тоже зачислен в виноватые, но не настолько. Биб сориентировался верно. Фарт, не оправдавший своего имени в русском языке, изогнулся дугой и замер.
Свистнул меч. Голова отделилась от тела. Нираг деловито сунул её в мешок.
– Глей! Ты обещал каждому серебряный дин за поход, – он требовательно впился в меня взором. Считаю, не самое подходящее время торговаться об оплате, стоя в луже крови своих солдат и рядом с телегой, где лежит целое состояние в полновесном серебре… Нираг раздражал меня всё больше и не унимался: – Глей! Вдова Фарта получит только его голову. А те, уснувшие?
Вона как! Сориентировался, хитрец. Придётся подыграть.
– Их доля остаётся. У кого бабы-детишки, тем по дину. Если нет, меняю дин на двадцать дуков и отдаю оставшимся – пусть идут в кабак и помянут умерших. Тела забираем. Кроме Фарта. Нираг! Исполняй. До восхода стражу нести ввосьмером.
Внутри раздался звук… Даже не звук, а скорее ощущение отрыжки. Это был Биб, выпивший человечью душу и наевшийся ей досыта. Рядом со мной крутился Бобик, отведавший человечьего мяса. Выкрикивал команды Нираг, только что отрубивший голову трупу около телеги, где свалено награбленное у мертвецов…
Если честно, происходящее начало напрягать даже меня, толстокожего. Во всём должна быть мера. И в Средневековье надо бы устраиваться как-то цивилизованнее.
Хорошо, что мама не видит. Её нравоучительные и душеспасительные лекции длиннее клыков моего волкодава.
До реки Воли дошли так же нудно и тревожно, но, слава Моуи, без приключений. Эскорт степняков отстал. Напряжение улеглось, только когда колёса телег начали скрипеть по мёрзлой земле моего глейства.
Холод снаружи не отступил, а на душе потеплело. Скоро увижу Мюи, папу, маму. Да и Клай – не чужой. Надеюсь, Настя не
