Читаем без скачивания Сафари в Ла-Пасе - Жерар Вилье

Малко чувствовал, как растет его беспокойство. Почему так перепугался журналист из «Пресенсии»? Лукресия то и дело заглядывала ему в глаза. Она, казалось, совсем забыла о Джеке Кэмбелле. Никогда бы раньше Малко не поверил, что «гринго» может так легко подружиться с боливийкой. В такси Лукресия без стеснения прижалась коленкой к его ноге. По всему было видно, что он ей нравится. Но его сейчас занимало другое.

– Хотелось бы узнать побольше о смерти этого немца. Кто бы нам мог помочь?

– Может, Хосефа? Она все знает.

– Кто это?

– Индианка. Очень богатая гадалка. Она живет возле церкви Святого Франциска, недалеко отсюда. Она все знает. Перед тем, как начать революцию, всегда приходят к ней посоветоваться.

В Боливии это – серьезная рекомендация. Они прошли вдоль Прадо, мимо украшенного колоннами здания «Комиболь».

– Все революции начинаются здесь, – сказала Лукресия. – В Ла-Пасе это единственное место, где много денег. Это «mamadera»[2], которую передают друг другу все правительства.

Напротив, на углу авеню Камачо, находился университет. Прадо, расширяясь, уходила вверх.

Стоило Малко ускорить шаг, и ему показалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Страдая от ужасного унижения, он был вынужден попросить Лукресию идти помедленнее. Юная боливийка была резва, как козочка.

– Да, тебе надо экономить силы, – иронически заметила она.

Вокруг них так и кишели «чуло», в черных круглых шляпах и с младенцами за спиной. Малко с девушкой свернули налево, в узкую и оживленную улицу Сагарнага, круто берущую вверх рядом с церковью Св. Франциска. Здесь начинался район воров и черного рынка. Здесь можно было найти все, чего не было в лавочках Ла-Паса. То и дело приходилось перешагивать через разложенные прямо на тротуаре товары. В каком-то невообразимо грязном дворе цирюльник брил клиенту бороду. Лукресия подтолкнула Малко в маленькую темную лавчонку. У входа он с удивлением остановился перед кучей каких-то странных предметов.

– Что это?

Лукресия улыбнулась:

– Зародыши ламы. Люди суеверны. Они не начнут строить дом, не зарыв под фундамент зародыша ламы...

Губастая, щекастая, заросшая волосами Хосефа приветливо разглядывала Малко с любопытством энтомолога, нашедшего невиданную бабочку. Она восседала в углу своей лавки – огромная масса жира в ворохе бесчисленных юбок: круглое, ничего не выражающее лицо. Лишь черные и очень живые глаза сверкали умом и юмором. Вокруг нее стояли банки с загадочными порошками, вперемешку с безделушками для туристов и деревянными статуэтками. Лукресия принялась болтать с толстухой на непонятном для Малко диалекте аймара. Он дернул ее за рукав.

– Спросите, что она знает о Клаусе Хейнкеле.

Девушка перевела, выслушала ответ Хосефы и, покраснев, расхохоталась.

– Она говорит, что он молодец, нашел очень красивую женщину... Чужую.

– Кто она?

– Жена фабриканта, Моника Искиердо. Она бросила мужа и ушла к немцу.

Значит, если Клаус Хейнкель мертв, неверная жена должна бы вернуться к мужу...

– Где он живет? Лукресия перевела.

– В квартале Флорида. Большая белая вилла на авеню Арекипа, напротив теннис-клуба.

– Она верит, что немец умер?

– Она говорит, что так все считают. Почему бы и ей не поверить в это?

Малко повторил адрес про себя, чтобы запомнить. Толстуха Хосефа выкопала откуда-то из-под тряпья сигарету, раскурила ее и воткнула в губы деревянной статуэтки, стоявшей за ее спиной. Сигарета каким-то чудом продолжала куриться.

Хосефа долго смотрела на нее, затем что-то сказала Лукресии. Та перевела:

– Это – бог везения. Она говорит, что тебе угрожает опасность. Пепел не белый...

Малко поблагодарил и потихоньку потянул Лукресию к выходу. Они спустились по крутой улочке.

– Поедем к этому Искиердо, – предложил Малко. – А потом я приглашаю тебя вместе пообедать.

– Я должна зайти домой, – сказала Лукресия. – У отца больное сердце, и он волнуется, когда от меня нет вестей. Если хочешь, через час встретимся в кафе «Ла-Пас», на авеню Камачо, напротив твоего отеля. Именно там готовятся все революции.

Не доходя до университета, Лукресия свернула на улицу, круто поднимавшуюся в старый город, и Малко пошел дальше один. В отеле он попросил свой ключ и тотчас вздрогнул от неприятного голоса:

– Куда вы, к черту, провалились?

Оглянувшись, он оказался носом к носу с разъяренным Джеком Кэмбеллом, разодетым в эти его ужасные зеленые брюки до щиколоток.

Малко улыбнулся, придав лицу выражение ангельской невинности:

– Я хотел отдать последние почести несчастному Клаусу Хейнкелю.

Американец внимательно посмотрел ему в глаза, не зная, как реагировать. Поняв, что Малко не шутит, он взорвался:

– Какого черта вас туда понесло, хотел бы я знать?

Малко холодно и отчужденно взглянул на него. Гнев сотрудника ЦРУ выдавал его с головой.

– Я приехал сюда из-за некоего Клауса Хейнкеля, а я человек добросовестный...

– Ведь он же умер, черт бы вас подрал. Его труп опознан.

Джек Кэмбелл так орал, что на него стали оглядываться. Малко отвел американца к низенькому столику. И затем нанес ему оглушительный удар, заявив спокойнейшим голосом:

– Вот в этом-то я как раз не уверен...

– Вы что, рехнулись? – прорычал американец. – Говорю вам, он умер. Дело закрыто.

– Вы видели его труп? – миролюбиво спросил Малко.

– А вы что, не читали «Пресенсиа»? – злобно ответил Джек Кэмбелл.

– Журналист, автор статьи, тоже не видел трупа...

Я его спрашивал. Почему вы так настаиваете на том, что Клаус Хейнкель мертв?

Джек Кэмбелл только скрипнул зубами. Глаза его вновь стали холодными. И заговорил он спокойнее:

– Мне плевать, жив этот тип или подох. В конце концов, если вы верите в привидения, это ваше личное дело... Для меня он мертв, и я составлю соответствующее донесение... – Он вдруг нахмурился. – Это дура Лукресия повела вас туда?

– Скорее, я ее повел.

– Передайте ей, что завтра утром она может на работу не являться. Расчет ей вышлют по почте.

Он встал и, не сказав больше ни слова, вышел, оттолкнув на ходу двух боливийцев.

А Малко задумался над тем, какую долю в этой ярости Кэмбелла занимает задетое самолюбие. Из-за него у Лукресии начались неприятности.

В Ла-Пасе мини-юбки были еще в моде. Из-под черного платья Лукресии были на три пятых видны ее длинные и в меру полные бедра. Она была без парика, волосы каскадом спадали на плечи. Лицо ее было сильно накрашено, из-за чего она выглядела старше своих двадцати пяти лет. В кафе «Ла-Пас» скамьи буквально ломились от конспираторов, деловито готовивших очередную революцию. Одиноко сидящая Лукресия привлекала к себе пламенные взоры мужчин, явно не имеющие ничего общего с прогрессивными идеями. Малко поклонился, искренне любуясь ею.

– Ты неотразима.

Боливийка как-то хищно улыбнулась и гордо выпятила грудь.

– Другие тоже находят, что я красива. Посмотри вон на тех троих. Так и пялятся на мои ноги... Если бы ты был боливийцем, ты бы уже давно пригрозил, что убьешь их. Иначе ты не «мачо», не мужчина...

– Это ко многому обязывает, быть «мачо»?

Красивые глаза Лукресии вспыхнули.

– Если мужчина, с которым я сижу, позволяет, чтобы другие смотрели на меня, я ухожу; а если он позволяет другому взять меня, я его убиваю.

Да, в Боливии общественные нравы были крайне незатейливы. Малко еще раз полюбовался длинными ножками и подумал, что у края света тоже есть свои преимущества. Однако компенсация выдается, увы, не сразу... – А не поехать ли нам к сеньору Искиердо? Лукресия взяла сумочку и направилась к выходу, вызывающе покачивая бедрами, отчего с полдюжины революций явно лопнули, не успев начаться.

Калитка отворилась, но Малко не сразу разглядел в потемках того, кто ее открыл.. Только глянув вниз, он заметил крохотного человечка с серебристыми волосами и задранным к нему лицом. Вылитая мумия, хотя жгуче-черные глаза блестели живым огнем. Малко сразу узнал типа, стоявшего в церкви, на отшибе.

Ростом он был не более полутора метров и принадлежал, по-видимому, к индейскому племени «чуло» с нагорья Альтиплано, хотя в нем явно была и примесь испанской крови. Лет ему было далеко за пятьдесят.

– Сеньор Педро Искиердо? – спросил Малко.

– Это я.

За спиной Малко он увидел Лукресию; взгляд его вспыхнул, но тут же погас. Он явно был разочарован.

– Кто вы? Что вам нужно?

Внезапный страх охватил его. Стоявшая в глубине сада вилла была пустынна, светились лишь два окна. Удивительно, что ночью, да еще в таком безлюдном месте, он сам вышел открывать.

– Я хотел бы с вами поговорить, – сказал Малко.

– О чем?

– О вашей жене.

– Убирайтесь отсюда.

Изо всех сил «чуло» пытался закрыть калитку, брызжа от злости слюной. Тогда вмешалась Лукресия и быстро-быстро заговорила с ним на языке аймара, стараясь его успокоить. Постепенно Педро Искиердо перестал давить на калитку. Приняв непроницаемое выражение лица, он отступил, пропуская гостей. Глаза его были красными, взгляд мутным, его покачивало. Он был в стельку пьян. Пройдя по саду, они вошли в дом. Гостиная выглядела шикарно – глубокие кресла, на столах – серебряная посуда, рояль, картины современных художников на стенах. Среди всей этой роскоши сеньор Искиердо делался уж совсем незаметным. Он бросился в кресло, утонув в нем, и показал на стол, уставленный бутылками: