над ней.
– Тебе нравится? – спрашивает Матис, когда Эмори кладет подбородок ему на плечо.
– Нет, – честно отвечает она.
– Почему?
Ему любопытно, но он не обижен. Искусство в деревне – не святыня. Это настоящая общественная деятельность, почти всегда шумная, иногда отдающая вульгарностью. Поэта, которые читает вслух свои стихи, могут прервать каким-нибудь дурацким вопросом, ансамбль прямо посреди песни меняет музыканта, если тот не справляется с ритмом. Если актеру случится забыть реплику, зрители подсказывают ему, иногда придумывая свои, посмешнее. Бывает даже, что зрители полностью берут на себя роль. Эмори видела, как по ходу действия переписывались целые акты.
– Потому что она ничего не видит, не задает вопросов и совершенно счастлива здесь, – отвечает Эмори на вопрос деда. – Я – единственный человек в деревне, на кого она совсем не похожа.
Матис фыркает, хлопая себя по ляжке.
– И ты единственная, от кого можно услышать такой ответ, – восторженно восклицает он.
Эмори смотрит на огоньки в окнах общежития, наблюдает за силуэтами внутри, как они расчесывают волосы, готовясь ко сну.
– Я люблю нашу деревню, правда люблю, – говорит она тихо. – Просто я… есть вещи, которых я не понимаю, а все делают вид, будто их нет или что они есть, но это нормально.
Ее мысли обращаются к детству, когда она впервые обнаружила, что старейшины не ложатся спать с началом комендантского часа. Даже ребенком она понимала, что это несправедливо, но почему-то никого больше это не волновало.
Я объяснила ей тогда, что жителям деревни требуется больше отдыха, чем старейшинам, но она не поверила мне. Ее сомнения окрепли, когда однажды утром она проснулась и нашла у себя в пятке занозу, которой не было там, когда она ложилась спать. Еще через две недели она обнаружила у себя на бедре свежую царапину, потом синяки на руке. Она так и не узнала, откуда они взялись.
Каждый раз я пыталась убедить ее, что она ошиблась, что повреждения уже были на ее теле, когда она ложилась спать, но Эмори была слишком наблюдательна, чтобы поверить в такую очевидную ложь. Она спросила отца, что с ними происходит, когда они засыпают, но он воспринял ее вопрос как богохульство. Она спросила мать, но та заявила, что слишком занята, ей некогда объяснять. Она спросила Матиса, а тот рассмеялся и взъерошил ей волосы. Тогда она подняла руку в классе и задала этот же вопрос Ниеме, которая задержала ее после уроков.
– Иногда мы будим вас после начала комендантского часа, – призналась она юной Эмори, похвалив ее за смелость.
– Зачем?
– Чтобы вы помогли нам.
– В чем?
– Я не могу тебе этого сказать.
– Почему мы ничего не помним?
– Потому что так лучше для вас, – немного виновато ответила Ниема.
Выйдя из класса, Эмори поделилась своим знанием со всеми в деревне, сразу и восхищаясь силой своих вопросов, и ужасаясь ограниченности полученных ответов. Она думала, что все будут поражены ее открытием, но большинство ее друзей, услышав новость, только пожали плечами, а кое-кто испугался ее дерзости.
С тех пор ничего не изменилось.
Яркую, солнечную жизнь деревни продолжает омрачать какая-то тень, и никого, кроме Эмори, не волнует, что в ней таится. Иногда она наблюдает за своими друзьями во время ужина и чувствует, что так же далека от них, как и от старейшин.
– Почему никто ни в чем не сомневается? – спрашивает она деда, снова возвращаясь мыслями к нему.
– Им нравится быть счастливыми, – просто говорит он.
– Ну и пусть будут счастливыми, разве я мешаю?
– Ответы, которых ты ищешь, – вот что может им помешать, – отвечает он, отмахиваясь от комаров; в сумерках они всегда наступают густыми, неумолимыми волнами. – Это моя последняя ночь здесь, – продолжает Матис как ни в чем не бывало. – Вот почему я все же скажу тебе то, что хотел сказать уже давно. Завтра утром, когда ты проснешься, у тебя станет на одного друга меньше, а у тебя и так с ними небогато. Отчасти это твоя вина. Ты умная девочка, Эм, но ты всегда была нетерпелива с теми, кто видит мир иначе, чем ты. Это не было проблемой, пока к ним не примкнула Клара.
– Клара выбрала Тею, – категорично заявляет Эмори.
– А Тея тебе не нравится.
– Она убила Джека. – Ее голос дрожит на имени мужа.
– Джек мертв, потому что он вышел в море в шторм и утонул, – замечает Матис.
– Но это был приказ Теи, – возражает Эмори. – Джек и все, кто был с ним в лодке, утонули, потому что они склонили головы и беспрекословно выполняли то, что им велели. Они не первые и не последние. Люди, которые выбирают Тею, умирают, а я не хочу, чтобы Клара стала одной из них.
Матис берет ее руки в свои, утишая ее гнев.
– Какой смысл любить кого-то настолько сильно, чтобы вызывать у этого человека отвращение своей любовью? Клара уже потеряла отца. Нельзя, чтобы она потеряла еще и мать. Будешь продолжать в том же духе, и лет через десять говорить разучишься – не с кем будет.
Эмори выдерживает его взгляд так долго, как только может, но все же опускает сначала глаза, а потом голову.
– Я буду скучать по тебе, – говорит она.
– Только не долго, – отвечает он. – Чем чаще оглядываешься на прошлое, тем больше пропускаешь из настоящего. Не повторяй ошибку отца.
Согнув большой палец, он проводит его шершавым боком по лицу внучки, вытирая ее слезы.
– Кстати, ты видела моего безнадежного сына?
– Он в заливе, сердится и чинит лодку.
– Он так и не научился грустить, – отвечает Матис со вздохом.
Пожав ей руку, он идет к воротам. На мгновение Эмори кажется, что она видит сгорбленную фигуру там, во мраке, но стоит ей моргнуть, как фигура исчезает.
– Я пойду с тобой, – говорит Эмори, понимая, что это ее последний шанс побыть вместе с дедом.
– У меня есть слова, которые должен услышать только он, – отвечает Матис серьезно. – Самое время их сказать. – Он оглядывается через плечо на внучку. – Твой отец всегда был слишком суров к тебе, Эмори, но он любит тебя по-настоящему.
– Хотела бы я тебе поверить.
– А я бы хотел, чтобы у тебя не было причин сомневаться.
Эмори смотрит, как дед в последний раз покидает деревню, когда я мягко подталкиваю ее к движению.
– До комендантского часа шесть минут, – говорю я. – Иди к себе, а то заснешь здесь.
Эмори бросается прочь, стуча подошвами сандалий по сухой земле, но останавливается, заметив Ниему и Гефеста, которые препираются у металлической лестницы, ведущей в ее общежитие.
