сценку из какой-нибудь оперетты вставить. Мы с Тимофеем Ивановичем любим «Белую акацию». «Когда я пою о широком просто-о-ре», -- напела меломанка неожиданно приятным баском. Мой Семенчук обожает это слушать! Мы ж с ним в Одессе познакомились, на пляже, представляешь?! Я тогда только медучилище закончила, меня мать на море отпустила, правда, не одну, с родственницей. А Семенчук в первый свой отпуск на юг маханул, лейтенантиком еще был. Молоденький, хорошенький! Я как увидела его, сразу влюбилась, представляешь? Ну, что, Аренова, берешься за это дело?
-- За какое?
-- Господи, да чем ты слушаешь, дорогая моя?! Я уже битых полчаса толкую: нужно организовать крепкую самодеятельность. Может, даже хор создать -- не помешает. А то вы все тут обабитесь. Надо народ встряхнуть, огоньком зажечь, понимаешь? – грозная майорша оказалась наивной, восторженной теткой с полной неразберихой в голове, где композитор Дунаевский путался с первой любовью, а сквозь заботу о личностном росте других проглядывалось желание заслужить мужнину похвалу. Тонечка вдруг поняла, что бездетная Клавдия Семеновна панически боялась потерять своего ненаглядного Семенчука, поэтому хваталась за любую возможность доказать всем вокруг собственную незаменимость и нужность, убедить, что составляет с мужем идеальную пару. – Отказ будет рассматриваться как неподчинение командованию, ясно? Жена военного летчика должна быть активной, способной повести других за собой. Я, дорогая моя, обязательно вас в женсовет введу, -- пообещала, снова сбившись на «вы», глава полковых активисток. – С моими возможностями и вашими данными мы горы свернем, в штабе округа ахнут!
-- Извините, Клавдия Семеновна, я в туалет хочу. Потом договорим, ладно? – выпалила Антонина и, не дождавшись ответа, направилась к выходу.
-- Конечно, -- пробормотала Семенчук, потрясенная бесцеремонностью жены лейтенанта. О подобных физиологических потребностях молодой женщине даже заикаться неприлично, не то, чтобы этим обрывать разговор.
Проскользнув через комнату рядом со сценой, где переодевались возбужденные успехом «артисты», и, выслушав на ходу комплименты, Тонечка отправилась на поиски мужа, но вдруг почувствовала дурноту и едва успела дойти до спасительной двери с коряво прикрученной буквой «ж».
…Через десять минут она мечтала только об одном: оказаться на своей скрипящей кровати, зарыться носом в подушку, закрыть глаза. Никого не видеть, ничего не слышать, ни с кем не общаться. Так плохо еще не было никогда, даже прошлым летом, когда отравилась любительской колбасой. Бедняжка перевела дух, умылась, прополоскала рот, посмотрела в небольшое зеркало над раковиной. Бледная, измученная, с выпученными покрасневшими глазами и растрепанными волосами – таких в гроб кладут, а не сажают за праздничный стол. Вздохнула, привела себя в порядок и толкнула дверь.
В фойе было пусто. Из зала доносились громкие голоса, смех, звяканье столовых приборов. Поколебавшись, Тонечка двинулась на эти звуки. От колонны отлепилась мужская фигура в темном костюме и перегородила дорогу.
-- Господи, Олег, ты меня напугал!
-- Правда? -- он стоял напротив, с улыбкой рассматривая жену приятеля. Эта улыбка ей не понравилась.
-- А ты, Воронов, оказывается индивидуалист, -- неловко пошутила Тоня, пытаясь его обойти. – Опять противопоставляешь себя коллективу? Сашу не видел?
-- Он там, -- небрежно кивнул штабист на прикрытую дверь. -- Хотя, мне кажется, твоему мужу полагалось бы быть рядом с тобой. Когда жена блюет в туалете, нехорошо оставлять ее без присмотра. Я бы свою не оставил.
-- Зато она оставляет тебя. Дай пройти.
-- Зачем?
Тоня растерялась, не зная чем ответить на идиотский вопрос.
-- Ты пьян?
-- Никогда не был трезвее.
-- Тогда пропусти, и я обещаю забыть твое хамство.
-- Хамство? – неподдельно изумился Олег. – Разве правда может быть хамской, Тонечка? Протри, наконец, глаза и оглянись вокруг. Ты попала в казарму, где пьют, матерятся, выслуживаются, сплетничают, где мужики книг вообще не читают, а их бабы берут в руки только кухонные рецепты, где нет культуры, одна политграмота, где праздники подменяет обычная пьянка. И так везде, даже в авиации, которая считается белой костью обглоданного армейского организма. Здесь нет дружбы, ни хрена не найдешь ни справедливости, ни искренности, ни чести – подсидка, зависть, подхалимаж на каждом шагу.
-- Зачем же ты пошел в военное училище, Воронов?
-- Зачем? Затем, что дурак и трус! Дурак, потому что романтики захотел, а трус, потому что всю жизнь мечтаю летать и до смешного боюсь высоты. Где же мне еще можно так близко быть рядом с мечтой?
-- Но я-то тут при чем? Зачем ты мне это рассказываешь?
-- Зачем? – прищурился он, подошел вплотную и дохнул перегаром. Обличитель всеобщих пороков сам оказался вруном. – А ты не догадываешься?
-- Нет.
-- Неужели? Такая тонкая, такая чуткая, артистическая натура – и не сечешь, что я втюрился в тебя, как мальчишка? Думаешь, с голодухи повадился с вами чаи распивать? Или Аренов мне нужен? Чтобы утолять с твоим самовлюбленным олухом тоску по сопливому детству? Не смеши и не делай, пожалуйста, вид, что ни о чем не догадывалась. Не уподобляйся нашим глупым телкам, которые лицемерят даже в постели. Ты не могла не чувствовать, что я от тебя без ума, Тонька! Я же не просто в койку зову – предлагаю судьбу разделить. У меня дядька родной в Генштабе, вот-вот генерала получит. Будешь, со мной, как у Бога за пазухой: хочешь – в Германию, хочешь – в Чехословакию. Дядька может в любую страну забросить, он надо мной трясется. А я буду всю жизнь с тебя пылинки сдувать. Ну, что молчишь?
-- А что ты хочешь услышать, Воронов?
От неожиданности Олег вздрогнул и резко обернулся.
-- Санечка! – бросилась к мужу Тоня. – Пойдем отсюда, не обращай на Олега внимания. Он просто выпил немого лишнего, не соображает, что говорит. Завтра самому будет стыдно.
-- Ты иди, я сейчас. А за любовь мужчина стыдиться не должен, правда, капитан?
Тонечке стало страшно: таким она своего мужа еще не видела. Сашин голос звучал спокойно и говорил он подчеркнуто равнодушно, с ленцой, только глаза были застывшими, потемнели даже. От этого сумрачного неподвижного взгляда по спине молодой женщины побежали мурашки.
-- Сань, пойдем, уже скоро двенадцать. А хочешь, дома Новый год встретим? Мы же думали с тобой побыть дома, вдвоем. Пошли? – бормотала она, понимая, что несет ерунду, которую никто не
