поворотом, должен быть небольшой пустырь с развесистой чинарой. Под ней Григорий всегда отдыхал, возвращаясь пешком из районного центра. Да и не только Григорий. Отец его тоже никогда не проходил мимо, хоть на минутку, а присаживался на могучие корневища.
Чинара была удивительной. У самого комля ствол делился надвое, и тянулись рядышком к солнцу два близнеца. Маленькому Гришатке всегда казалось, что кто-то рассердился на сказочного великана, швырнул его головой оземь так, что тот по пояс вошел в землю. А теперь не найдется силы, которая могла бы выручить великана из большой беды.
«Жив ли ты, мой старый добрый великан?»
Григорий повернул голову. Порыв ветра тронул ветви дерева, они закачались, зашептали что-то, в лучах солнца весело, радостно заиграл осенний багрянец.
«Это меня приветствует старый знакомый!» Григорию стало трудно дышать, набежавшая на глаза пелена скрыла дерево. Он быстро протер глаза, оглянулся по сторонам. Не годится же солдату плакать! А дерево уже осталось позади, прощально помахивая вслед машине ветвями. Последнее, что успел заметить Григорий, — это домик, выросший на пустыре, возле него стайку ребятишек, вспугнутых промчавшейся автомашиной.
«Значит, не один ты теперь! С народом-то веселее... Здравствуй, старый знакомый!»
Машина резко затормозила.
— Ты мне кричишь? — спустился на подножку шофер. — Приехали, что ли?
— Значит, я закричал? — смутился Григорий. — А мне казалось, что я шепотом говорю. Друга старого встретил...
— На то они и дороги, чтобы друзей встречать, — наставительно произнес шофер, усаживаясь в кабине. — Постучишь, когда нужно будет.
— Ладно, — ответил Григорий, — теперь уже близко. А стучать есть чем, — невесело добавил он. Достал пачку «Беломора», долго чиркал спичками, пытаясь прикурить. Но встречный ветер с яростью вырывал из рук крошечный язычок пламени.
Наконец, жадно затянулся, поморщился и тут же швырнул папироску на дорогу. Сколько раз он давал себе слово не курить, в госпитале почти совсем забыл вкус дыма. А тут на вот тебе, снова не выдержал!
«Нервы все это, — попытался заступиться сам за себя. — Ведь домой солдат едет! Понимать надо!»
Но понимать было некому. Только озорной ветер лохматил волосы, да упорно гналась за машиной густая дорожная пыль...
Еще один поворот, и он дома. Нет, нужно сойти здесь, нужно взять себя в руки, чтобы переступить порог, хоть и на костылях, но твердо, по-солдатски.
— Останови, друг, останови! — бешено заколотил Григорий в кабину. — Останови!
Заскрипели тормоза, и машина, скользнув юзом, вспорола дорогу.
— Что там? Шапка, что ли, слетела? — послышался голос шофера.
— Какая шапка! — усмехнулся Григорий. — Голова едва на плечах держится, а ты — «шапка»! Приехал я, помоги выгрузиться.
— Приехал?! — удивился шофер, оглядываясь по сторонам. — А чего же мы в чистом поле стали?
— Пешком немного пройдусь, — тихо ответил Григорий. — Понимаешь...
— Понимаю, — чуть потемнели глаза у шофера, — сам только недавно солдатскую робу снял. Понимаю... — снова повторил он. — Подожди, я борт открою, а то не выберешься так...
— Было время, когда сам на машину одним махом двоих втаскивал, а сейчас одного вдвоем спустить не можем, — грустно пошутил Григорий.
— Не ворчи! — коротко отрубил шофер. — Скажи спасибо, что вообще вернулся. Да еще почти целым! Нога при тебе — значит, скоро костыли на чердак пойдут.
— Да я не ворчу. Так, к слову пришлось... На вот, держи за работу.
— Ты что? — отвел шофер руку Григория с зажатой в ней бумажкой. — Неужели думаешь с солдата возьму? — И с сердцем рванул дверцу кабины.
— Ты не обижайся, браток, — поспешно сунул деньги в карман Григорий, — хотел как лучше... Спасибо тебе!
Шофер долго крутил заводную ручку и, когда машина зачихала, закашлялась от поднятых ею же клубов дыма, подошел к Григорию, крепко сжал руку.
— Желаю тебе всего, солдат!.. Как говорят, самого наилучшего... Крути баранку, жми по газам!
— Спасибо, друг, — ответил Григорий. — Спасибо. Постараюсь... А там видно будет...
Проводив взглядом машину, Григорий перебрался через кювет на бегущую рядом с дорогой тропинку. Остановился. Бросил рюкзак на уже тронутую осенью жухлую траву. Осторожно сам опустился рядом. Веселой птичьей стайкой в воздухе кружились листья.
Григорий протянул руку. С доверчивым шепотом на ладонь лег огромный, охваченный осенним пожаром трезубец. Григорий ласково погладил его.
— И здесь чинара. Только ствол не такой, как у моей.
Поднес лист к губам.
— Горит, а какой холодный...
Показалось, что листочек дышал. Прислушался... И почувствовал едва различимый горьковатый запах еще далекой, но уже находящейся в пути осени.
Разгреб пылающий ворох. Земля дохнула на руку холодом. А Григорию стало жарко. Снял шинель, расстелил ее солдатским матрацем, пододвинул рюкзак под голову.
Совсем низко бесконечной отарой бежали облака. Казалось, протяни руку — и схватишь одно из них — мягкое, пушистое, словно ягненок.
«Хорошо вот так лежать и глядеть в небо, когда можно ни о чем не думать. А разве мне сейчас до неба? До листочков? Просто хитрю перед самим собой...»
Резко поднялся и тут же, чуть не вскрикнув, схватился за ногу: таких шалостей она уже давно не прощала хозяину.
Вытащил «Беломор», задумчиво покрутил пачку в руках, снова спрятал и с тяжелым вздохом взялся за костыли. Потом опять достал папиросы, сгреб в кучу золотистые листья, сверху положил «Беломор». «Может, попадется какому-нибудь заядлому курильщику на глаза...»
Если идти со стороны большой дороги, их дом — третий от угла. Со стороны базарчика — десятый.
«А сейчас, может, уже двадцатый или тридцатый, — подумал Григорий, — улица-то к базару застраивалась».
Через базар идти было намного дальше, но все-таки он выбрал этот путь. Хотелось хоть чуть-чуть привыкнуть к родному поселку, к его выщербленным мостовым, тополям, вытянувшимся вдоль домов, как солдаты на поверке, к терпкому запаху осенних садов, непривычно пустынным улочкам.
На базарчике, за прилавками под замшелыми тесовыми навесами тоже никого не было. Григорий с грустью вспомнил, как, выпросив у отца копеек пятнадцать-двадцать, бежал сюда, где почти всегда толпились люди. И потом уже важно вышагивал обратно домой, унося в подоле рубашки краснобокие яблоки или кулек черноватой вишни...
Как давно все это было! Да и было ли?
— Никак, молодой Корсаков вернулся?! — услышал он чей-то недоуменный и в то же время с завистливыми нотками шепот. — Вот Анне-то радость...
Остановился, повел глазами по сторонам и никого не
