эта сцена имеет не аллегорический, а символический характер, переводя образный план в сферу чистой художественности. Такой эффект был редко доступен средневековым авторам. К примеру, «Роман о Розе» поражает именно филигранным искусством аллегории. В контексте кретьеновского текста романа это воспоминание о Бланшефлер кажется прощальным.
Редукция сюжета куртуазной любви в «Персевале» определила, вероятно, и своеобразную трактовку женских образов. Отсутствует главная героиня, с которой было бы связано развитие сюжета. Женские персонажи, большей частью безымянные, встречаются лишь в эпизодах, и они могут быть разделены на группы – в зависимости от их функций. Самым необычным для романов Кретьена является образ матери-вдовы, начиная с матери Персеваля. В заколдованном замке королевы Иджерны таких немало, и их общая участь – печаль и забвение. Вполне традиционны для рыцарского романа девицы – безвинные жертвы, терпящие поношения и бедствия. В «Персевале» немало рыцарей, которые, добиваясь любви дамы, оказываются агрессивными, ревнивыми и мстительными (де ла Ланд, Кламаде, Геганбрезиль). От таких некуртуазных поклонников несчастных девиц приходится защищать, чем занимаются и Персеваль, и Гавэйн. Но есть среди дам «Персеваля» и обольстительницы, каковой, в сущности, является и Бланшефлер. Они сами предлагают рыцарю свою любовь, их не приходится завоевывать. В ранних романах Кретьена де Труа («Эрек и Энида», «Клижес») воспевалась супружеская любовь (Noble, 1982). Но в «Персевале» такого сюжета, составлявшего их очарование, нет. Прекрасная Бланшефлер ведет себя не вполне куртуазно: сама приходит в покои спящего и ни о чем не подозревающего Персеваля, проводит с ним ночь. Действует она не вполне бескорыстно, и автор уличает ее в лукавстве: ей непременно нужен доблестный рыцарь, который освободил бы ее от домогательств Кламаде и защитил ее владения. Неопытный Персеваль действует по ее сценарию. Велика роль особ демонических, преследующих рыцарей своей ненавистью (уродливая девица, Гордячка из Логра). Они, этакие злые феи, одновременно выступают и в роли прорицательниц, обладая полным знанием о грядущих опасностях. Как справедливо заметил один из исследователей, женщины в «Персевале» играют определенную роль – «испытывают, удерживают или направляют рыцарей» (Marcale, 1999). В любом случае отношения героя и дамы не составляют привычного для романов Кретьена куртуазного сюжета, что еще раз подчеркивает особую роль «Персеваля» в творчестве писателя.
В предшествующих романах Кретьен де Труа не то чтобы забывал о Боге (упоминания о религиозных праздниках, определенные речевые формулы в них неизменны и обязательны), но Бог оставался в них подразумеваемой абстракцией, выступал как синоним права и справедливости. Артуровское рыцарство представляло в этих романах, от «Эрека» до «Ивейна», сугубо светскую цивилизацию. Религиозные церемонии изображались как необходимая формальность, украшение социальной жизни – вроде обязательного явления артуровского двора в одном из замков на праздник Троицы. Ни одна религиозная идея не одушевляла рыцарские подвиги. «Персеваль» открыл совершенно новую перспективу куртуазного романа и самой рыцарской культуры. Возросло бы значение «Персеваля», если бы Кретьен успел его дописать? Стоит в этом усомниться. Если бы в романе до конца открылась тайна Грааля, то не пришлось бы эту тайну разгадывать усилиями всей мировой культуры.
Забабурова Н. В.
Кретьен де Труа. Персеваль, или Повесть о Граале
Кто мало сеет – мало жнет.
Кто добрых урожаев ждет,
Тот должен бросить в землю зерна,
4 Чтоб те взошли в ней благотворно[8].
В бесплодье и благой посев
Умрет, засохнув и истлев.
Кретьен, зерно бросая, сеет
8 Так, что роман его созреет
На доброй почве, посему
Сторицей взыщется ему.
Был труд предпринят им во славу
12 Возвысившего Рим по праву
Филиппа Фландрского[9], того,
Кто Александра самого[10],
Прославленного, превзошел.
16 Я б доказательства нашел,
Что он достойней, не иначе:
Герой тот, в сердце скверны пряча,
Злодейств немало совершил,
20 А граф ни в чем не согрешил.
Да, граф таков, он злу не внемлет,
Бесчинных шуток не приемлет,
И с чьих бы уст ни лился яд,
24 Он пресекать злоречье рад.
Он только справедливость ценит,
Служенью Церкви не изменит
И против скверны восстает;
28 Щедрей он, чем в молве слывет.
Евангелие чтит он верно
И следует ему примерно.
Гласит оно: добро дая[11],
32 Пусть левая рука твоя
Не знает о делах десницы,
Чтобы даянью втайне крыться,
Ведь зрит всеведущий Отец
36 Всю глубину людских сердец.
Но что же подразумевает:
Печать Филиппа Эльзасского, графа Фландрского. 1170 г.
Wikimedia Commons
«Пусть левая рука не знает?..»[12]
А то, что в ней воплощена
40 Пустая слава, а она
От лицемерия нам в тягость.
А правая? Она есть благость,
Что милостыней не кичится,
44 От всех людских очей таится,
А Бог ее всегда узрит.
Кто милосердие творит,
Как сказано в Святом Писанье,
48 Как рек нам Павел в назиданье,
Тот в Боге, и Всевышний в нем[13].
Так знайте, истина вся в том,
Что граф наш милосерден, ибо
52 Деянья славного Филиппа —
Дань милосердью – таковы
И недоступно для молвы
Живут в его лишь сердце чистом,
56 Что светится добром лучистым.
Не правда ль, превзойти он смог
И Александра, что далек
От милосердья был безмерно?
60 Сомнений нет, и это верно!
Кретьен старается не зря,
По воле графа претворя
В стихи сказанье о Граале[14].
64 И в королевстве всем едва ли
Вы лучше встретите роман.
Заказ ему на книгу дан
Филиппом Фландрским; поглядим,
68 Как сможет справиться он с ним!
Рыцарь святого Грааля. Картина Дж. Фредерика. 1912 г.
Smithsonian American Art Museum
Случилось то порой цветущей[15],
Когда листвой покрылись пущи
И встали травы на лугах,
72 Был слышен щебет ранних птах,
Все ликовало, посвежевши.
В ту пору сын Вдовы[16], владевшей
Пустынным Лесом[17], весел, бодр,
76 Оставив одинокий одр,
Коня поспешно оседлал,
Три дротика с собою взял
И при таком вооруженье
80 Покинул матери владенье,
Чтоб труд крестьянский повидать.
Овес велела сеять мать
И взборонить свои угодья.
84 Итак, при благостной погоде
Он въехал в лес, вдруг ощутив
Внезапной радости прилив.
Внимая птицам голосистым,
88 Проникся он восторгом чистым.
Он наслаждался от души,
И для того, чтобы в глуши
Предаться счастью на природе,
92 Он отпустил коня поводья.
На сочном, свежем трав ковре
Конь стал пастись о той поре,
А он, владевший дротом ловко,
96 Вокруг метал с большой сноровкой
Те три, оружие свое.
Вперед бросал их, как копье,
И вверх и вниз для интереса,
100 Как вдруг увидел в чаще леса
Пять рыцарей вооруженных,
Как подобает снаряженных.
Они, шумя и грохоча,
104 Рубили с помощью меча
Дубов и грабов сень густую,
Идя сквозь чащу вековую.
Скрипели копья и броня,
108 Мечи им вторили, звеня.
Юнец не видел, кто они,
Но слышал треск и лязг брони
Людей, что были недалече.
112 Он молвил, удивившись встрече:
«О дама, матушка моя,
Вы были правы, понял я,
Сказав, что
