Знакомство с сухой и внешне эффектной социальной демагогией Герберта Спенсера, к сожалению, так отравило Лондона, что он уже не смог окончательно освободиться от его влияния.
Герберт Спенсер, английский буржуазный ученый второй половины XIX века, считавший себя последователем Дарвина, попытался перенести учение Дарвина об эволюции и естественном отборе в пределы общественной жизни. Это Г. Спенсер тщился доказать сомнительное право так называемой белой расы на господство над другими народами мира, а им предоставлял право либо подчиниться белому человеку, либо вымирать. Свято убежденный в своей объективности, Г. Спенсер вооружал идеологов американского и британского империализма теми «данными», которые затем пускались в ход для обоснования прав на колониальное господство и на эксплуатацию, для создания мифа о расе удачливых капиталистов, призванных командовать расой рабов, неудачливых несчастливцев, которых биологические данные обрекли на прозябание в среде пролетариата. Вслед за Спенсером молодой Лондон подчас склонен был считать рабочий класс «дном» человечества, куда сталкивают всех неудачников и «слабых» «сильные», путем «естественного отбора» пробившиеся к ключевым позициям жизни, к богатству и власти. Зловещие разглагольствования Фридриха Ницше насчет «расы господ» и «расы рабов», его демагогические выпады против буржуазной демократии, которая казалась Ницше слишком либеральной, усиливали воздействие Спенсера, способствовали тому, что бунтарские настроения молодого Лондона нередко устремлялись по ложному пути. Юноше казалось, что мир — страшная и непрекращающаяся драка сильных со слабыми, в которой обязательно и всегда победит сильный. Надо только стать сильным, подмять под себя других — тех, кто слабее, — уж такова их участь. Увлечению подобными идеями способствовало и влияние английского писателя Р. Киплинга. В те годы Киплинг был тесно связан с американской литературой и даже называл своим учителем в искусстве «короткого рассказа» американского писателя Брет-Гарта. Лондон не только высоко ценил мастерство Киплинга, но, к сожалению, поддался воздействию и его глубоко реакционных взглядов на жизнь, на отношения между народами Европы и Востока. Отзвуки подобных взглядов дают себя знать в таких рассказах Лондона, как «Сын Волка». Его герой — бесстрашный американец, уводящий индейскую девушку из вигвама ее отцов, побеждает индейцев в силу того, что он существо якобы «высшего порядка». Недаром индейцы называются «племенем Воронов». Конечно, и ворон — смелый охотник и хищник, но куда же ему против волка! Так предрассудки молодого Лондона раскрываются в символике названий, имитирующих индейские имена и понятия.
Еще резче, еще сильнее комплекс идей Спенсера и Ницше звучит в раннем романе Лондона «Дочь снегов» («А Daughter of the Snows», 1902). Конечно, в этой книге много живой прелести, она заключается и в образе Фроны Уэлз и в героике борьбы против жестокого климата и жестоких нравов, над которыми в конце концов торжествует человечность героев Лондона. Но как отталкивают разглагольствования Лондона насчет избранности белой расы! Как пошло звучат в устах благородной и умной Фроны заносчивые ницшеанские фразы! Пожалуй, так же нелепо выглядит и ее возлюбленный в качестве викинга, эдакой «белокурой бестии», как называл Ницше свой любимый тип представителя «расы господ». На деле все это — американские обыватели, повторяющие по воле молодого писателя громкие слова, которые и для него и для них не вполне понятны.
Однако, помня о том, как резко иногда сказывалась незрелость молодого Лондона, как сильно говорили в нем плохо понятые злобные и вредные книги буржуазных идеологов конца XIX века, мы не должны забывать и того, что далеко не во всех его северных рассказах чувствуется присутствие этих реакционных идеек. Ведь Лондону действительно удалось создать некий новый эпос американского Севера — недаром он вспоминает то об Одиссее, то о песнях старшей Эдды! Созданный Лондоном эпос жив и сейчас, ибо герои лучших его произведений оказываются братьями в минуту беды, верными друзьями в час подвига, делят честно и последнюю корку, и горсть золотого песку, и смерть, которую они умеют встретить бестрепетно. Корни мужества героев Лондона уходят в народные представления о человеческом благородстве, в народную этику. Она воскресает для Лондона на диком Севере, где, как в древние времена, человек и природа сталкиваются один на один в утомительном и долгом поединке.
Эпические черты явственно проступают и в стиле северных рассказов Лондона, Их эпическая цикличность определяется тем, что они как бы фрагменты большого целого, эпизоды клондайкской эпопеи. Их персонажи объединены тем, что все они — и люди и животные — участники драматической борьбы за существование, разыгрывающейся на фоне необыкновенно выразительного, но тоже эпически повторяющегося северного пейзажа. Лаконичны и скупы средства изображения действующих лиц, описания одежды и специального северного снаряжения, жесты и мимика усталых, занятых тяжким трудом людей, измученных жестокой природой. Эпично и словесное искусство рассказов; это чаще всего короткая, энергичная фраза, насыщенная изображением действия и психологическим содержанием, которое дано в поступках действующих лиц, а не в анализе их душевного состояния. Вывод предоставляется сделать самому читателю; искусство молодого Лондона таково, что читатель должен многое додумать и дорисовать, пойти до конца по дороге, только намеченной для него автором.
При всем том какое богатство характеров и живых лиц, судеб, ситуаций, возникающих в специфической обстановке бешеной борьбы за золото!
Северные рассказы отражают и эволюцию взглядов Лондона. Так, например, все отчетливее звучит в них осуждение стяжательства, все определеннее проступает мысль о том, что человек становится зверем не только в тех случаях, когда ему приходится бороться за свою жизнь, но еще чаще — когда он ослеплен блеском золота.
Нарастает в северных рассказах и значение индейской темы. Если в ранних рассказах индейцы — это клан «Воронов», оттесненных и ограбленных белыми «Волками», то постепенно индейцы как бы выпрямляются в эпопее Лондона, их благородные, цельные характеры противостоят хищности и вероломству белых стяжателей. Из несчастливцев, безропотно принимающих свою трагическую судьбу, индейцы становятся воинами, мужественно пытающимися отстоять свою былую свободу или отомстить белым пришельцам. Об этом повествует рассказ «Лига стариков». Появляются рассказы, целиком посвященные жизни индейцев Севера, воспевающие их храбрость и честность.
