class="p1">Визирь кивнул.
— Ты. Новый эмир ничего не оставлял на волю случая. Но жизнь твоего отца обошлась дорого. Чтобы защитить жизни тех, кто спас его и его сына, он должен был поклясться, что никогда не вернется на Родину и будет жить как изгнанник с фальшивым именем. Ваши имена были изменены, ваши истории изменены, но, несмотря на это, как отец и сын, вы были бы слишком узнаваемы вместе, и поэтому, чтобы обезопасить вас, ему пришлось оставить тебя.
Руки Рашида сжались в кулаки.
— Я вырос один. Я вырос, думая, что мой отец мертв.
Визирь был непримирим.
— Ты вырос в безопасности. Если бы Малик заподозрил хотя бы один намек на твоё существование, он бы послал своих собак и выследил тебя.
Рашид изо всех сил пытался разобраться во всем этом.
— Но Малик умер же? Конечно, это было уже год назад. Почему тогда мой отец хранил молчание? Почему он тогда не выдвинулся, чтобы претендовать на трон, если он был еще жив?
Пожилой мужчина пожал плечами и поднял ладони к потолку.
— Потому что он дал торжественное обещание никогда не возвращаться, и он был человеком чести, человеком своего слова.
— Нет, это ничего не меняет. Он все равно мог бы мне сказать! Он мог бы найти меня. Почему мне должно было быть отказано в знании о том, что мой отец жив, из-за обещания, которое он дал кому-то другому много лет назад?
— Я знаю. — Визирь со вздохом выдохнул. — Рашид, мне жаль, что приходится говорить тебе это, но твой отец решил, что будет лучше, если ты никогда не узнаешь о своем наследии. Я разыскал его после смерти Малика. Я умолял его связаться с тобой, я умолял его позволить мне связаться с тобой, но он отказался. Он сказал, что так будет лучше, что ты никогда не узнаешь правды, что это не сможет ранить тебя больше, чем уже есть. Он заставил меня пообещать не связываться с тобой, пока он жив.
Рашид покачал головой, его челюсть была так плотно сжата, что ему пришлось бороться, чтобы выдавить слова.
— Поэтому вы с ним решили держать меня в неведении обо всем. Даже факт того, что отец был еще жив.
— Ты не думаешь, что это стоило твоему отцу, быть проклятым, видя своего сына только издалека или просматривая газеты в поисках любого намека на то, где ты был и что делал? Но он гордился тобой и всем, чего ты добился.
— У него был забавный способ показывать это.
— Он видел все, чего ты достиг сам, и, ошибочно или справедливо, он решил позволить тебе оставаться на этом пути, не обремененный ответственностью, которую, как он знал, ты понесешь, если узнаешь правду.
Ощущение бегающих насекомых началось у основания его шеи и спустилось вниз по позвоночнику. Он смотрел на визиря подозрительными глазами и задавал вопросы, ответы на которые, как он боялся, он уже знал.
— Что ты имеешь в виду? Какая ответственность?
— Разве ты не понял? Ты истинный и законный правитель Каджаров, Рашид. Я прошу тебя вернуться со мной и претендовать на трон.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Рашид рассмеялся. Он не мог удержаться от смеха, хотя наполовину подозревал нечто подобное, но старик был таким пылким, а идея такой нелепой.
— Ты не можешь быть серьезным!
— Прошу прощения, но у меня нет привычки, шутить по таким вопросам.
У Рашида сложилось впечатление, что у этого человека вообще не было привычки шутить, полное отсутствие юмора в ответе визиря остановило веселье Рашида.
— Но я не жил там с тех пор, как был мальчиком, если то, что ты говоришь, правда, потому что я, конечно, даже не могу вспомнить время, когда я там был. С тех пор я посещал эту страну ненадолго, самое большее, два или три раза. Должен быть кто-то лучше, кто-то более квалифицированный?
— После смерти Малика образовался вакуум власти. Совет старейшин взял на себя основы управления, но нет четкого руководства, и никто не может взять на себя ответственность. Каджары нуждаются в сильном лидере, и не может быть никого более подходящего, чем сын истинного преемника. Вначале я знаю, что именно этого хотел для тебя твой отец, вернуть тебе право первородства, хотя со временем он передумал и пожелал тебе свободы, которую обрел сам. В конце концов, он устроил здесь свою жизнь, и я думаю, что чем дольше он был вдали от дома, тем меньше связи он чувствовал и тем меньше твой отец чувствовал себя обязанным своей родине.
— Отец, которого я никогда не знал, — сказал он, даже не пытаясь скрыть горечь, прозвучавшую в его голосе. — Если бы он действительно был моим отцом… а почему собственно я должен верить тебе на слово, что он им был?
Старик кивнул.
— Я был бы обеспокоен, если бы ты слишком быстро принял вызов, который тебе бросили. Я бы подумал, что тебя привлекает концепция власти, а не благо народа. — Он сунул руку в складки своей мантии и вытащил что-то из кармана. — Малик стремился уничтожить все сходства с твоим отцом. Этот выжило. — Он протянул его Рашиду.
Это была одна из тех старых папок с фотографиями, которые открывались как открытки, картон смялся и потрепался по краю, но фотография внутри все еще сохранилась. Фотография мужчины, лихо одетого в цвета каджар: оранжевый, белый и красный, гордо сидящего верхом на арабском скакуне для поло, с молотком, небрежно перекинутым через плечо, когда он позировал перед камерой.
— Боже мой, — сказал Рашид, потому что он узнал свои собственные черты на фотографии, его собственные высокие скулы и лоб, а также его челюсть. Глаза такие же темно-синие, как будто это был он сидящий на той лошади.
— Ты видишь это, — сказал Карим. — Этого нельзя отрицать. Старик наклонился вперед. — Ты нужен своей стране, Рашид, она находится на перепутье. Тридцать лет правления, которое упускало каждую возможность, если это не приносило прямой выгоды управленцам, тридцать лет растрачивания доходов, полученных от промышленности и богатых ресурсов, на глупости и пороки. Экономика государства не была полностью разрушена скорее благодаря удаче, чем хорошему управлению. Но теперь пришло время начать строительство. Существует острая потребность в сильном руководстве, образовании и реформах.
Рашид покачал головой.
— Почему люди должны принимать меня в качестве лидера, когда предполагается, что я погиб в результате крушения вертолета три десятилетия назад? Почему они должны верить, что это я?
— У людей долгая память. Малик, возможно, пытался стереть твоего отца из коллективной памяти народа Каджареси, но никогда не мог стереть любовь к нему из их
