Теперь на губах Харриет мелькнула едва заметная улыбка, а взгляд ее был устремлен на Дженет, словно она наслаждалась смущением своей компаньонки.
Хотела ли Харриет, чтобы она раболепствовала перед ней? На это Дженет была не способна. Честно говоря, она не знала, что ответить. Она никогда не думала о том, что они с Харриет могут стать подругами. В основе их отношений лежала зависимость Дженет – Харриет ясно дала ей это понять в первый же день знакомства семь лет назад.
– Вы будете заменять мне горничную, когда она будет брать положенную ей половину выходного дня, – заявила Харриет, – и будете моим лакеем, если больше никого не окажется рядом. Вы будете выполнять мои поручения и подавать мне чай, если я велю. Если ваш голос и способности окажутся подходящими, вы будете мне читать. Если нет, вы будете сидеть тихо и молча. Вы поняли?
Дженет оставалось только кивнуть в ответ.
– Это не важно, – сказала теперь Харриет. – В конце концов, вы моя компаньонка. Большего и не требуется.
Дженет опустила книгу на колени.
– Вы хотите, чтобы мы были друзьями, Харриет?
– С какой это стати? Вряд ли вы мне ровня по положению, несмотря на наше родство, впрочем, довольно сомнительное. – В улыбке Харриет была сдержанная резкость. – Я выхожу замуж, Дженет. Вы это знаете? – Харриет, казалось, изучает ее. – Ну конечно, знаете. Слуги всегда знают, что происходит в доме. Я решила взять вас с собой в Шотландию, но теперь думаю, что мне с равным успехом подойдет любая другая женщина. Подойдет гораздо больше, я полагаю.
Дженет схватилась за книгу с такой силой, что ей показалось, будто пальцы вот-вот вопьются в тисненую кожу переплета. Она сжала губы, чтобы удержать мольбу. Она будет умолять, а Харриет будет молча улыбаться. Скорее всего. А может быть, платой за возвращение в Шотландию будет ее гордость. Готова ли Дженет принести ее в жертву? Блеск в глазах Харриет словно бы отвечал на этот вопрос.
– Прошу вас, Харриет, – тихо проговорила Дженет. – Мне очень хочется поехать туда. Вы не передумаете?
Никакими словами, кажется, нельзя было согреть эту ледяную улыбку. Но она стала мягче и выражала теперь презрение.
– Напрасно вы так потрясены, Дженет. Мама найдет вам место у своих знакомых. У какой-нибудь пожилой дамы, возможно, которая дремлет целыми днями и не станет возражать против вашего странного акцента и скверного характера.
Значит, это наказание за то, что Дженет не стала перед ней пресмыкаться. Ее наказали за гордое молчание.
– Прошу вас, Харриет. – Она поступилась еще одной частицей своей гордости, голос дрожал, но только слегка.
Ее будущее, которое, как она надеялась, вскоре изменится, теперь казалось серым, как пепел. Даже в холодном и пустом очаге больше света и тепла. Лахлан. Она больше никогда не увидит Лахлана, никогда не будет проводить с ним время, никогда не узнает его ближе. Его дом будет для нее тайной, такой же как и теперь, замком, который существует только в ее воображении. И никогда больше ей не увидеть Шотландию. Не увидеть закаты, такие яркие, что от них сердце истекает слезами, небо цвета сланца, суровые торжественные пейзажи, украшенные яркими красками – лиловатыми оттенками вереска, бурым оперением глухарей, желтым пухом цыплят.
Этого Дженет не вынесет.
Понимает ли Харриет, как отчаянно ей хочется вернуться в Шотландию? Если да, то это суровейшее наказание, о котором сообщили с легкой улыбочкой. Дженет почувствовала, что внутри что-то оборвалось, и дымка скрыла ее слезы.
– Не позорьте нас обеих своим раболепством, Дженет. – Казалось, голос Харриет долетает откуда-то издалека. Из самой Шотландии.
Дженет снова принялась за чтение, с трудом выдавливая из себя слова. На помощь ей пришли остатки гордости.
Не станет она плакать на глазах у Харриет. И больше не станет ее просить. О, sgiala bronach! Гэльский язык очень подходил к этому мгновению. О, грустные новости, грустные новости!
Где теперь Коннах? Если этот старик так хорошо умеет читать будущее, почему он не сумел предсказать это крушение?
– Что случилось, Джеймс? – Лахлан стоял у входа в пещеру. Стены были заляпаны густой жижей молочного цвета; струйки ее стекали на каменный пол, где уже образовалась большая лужа. От жижи пахло подгоревшим ячменем, при этом запах был тошнотворно сладким.
Джеймс тоже был заляпан этой жижей, как и половина людей, стоявших перед ним. Вид у них был как у детей, которых застали на запрещенной игре.
– Что случилось? – снова спросил Лахлан, и в голосе прозвучало недовольство.
– Мы подумали, что сможем сделать немного смеси, Лахлан. Мы опорожнили перегонный куб, напиток получился плохим. Не стоит и пробовать.
Двадцать голов согласно кивнули.
– Поэтому вы решили немного увеличить огонь, да?
– Ну да, и кое-что еще, – сказал Джеймс.
– Что же еще?
– Мы отлили немного воды, Лахлан.
– Видели бы вы это, лэрд. У котелка как будто началась отрыжка, право. – Это сообщил тоненький голосок из задних рядов. Лахлан увидел, что из-за отцовской ноги выглянул маленький Алекс. Без малого шести лет от роду – и уже учится устраивать заговоры. Лахлан с трудом удержался от улыбки.
– Я вижу, что это ни к чему не привело. Если не считать этой грязи.
Джеймс покачал головой.
– Никто не поранился?
Снова отрицательный ответ.
Лахлан вновь оглядел внутренность пещеры. Пещера была вырезана в горе совсем недалеко от Гленлиона и служила многим поколениям в качестве укрытия. В последние годы они поднимали свой котел сюда, где его никак не могли обнаружить английские акцизные офицеры. Трубы, по которым выходил дым, заканчивались в доме одного крестьянина на другой стороне горы. Хотя дом этот сверкал чистотой, потому что в нем часто вытирали пыль, и там были мебель, плита для стряпни, горшки и блюда, в нем по-настоящему никто не жил. Но пар, выходящий из его трубы, был виден и выглядел как торфяной дым. Если дым этот был немного пахучим и в нем всегда присутствовал запах ячменя, так это вполне соответствовало тому, как питались Синклеры. Они ели ячмень с утра до ночи – ячменные лепешки и ячменный суп, ячменная начинка, ячменный хлеб, ячменная каша.
Эта затея вполне могла спасти их. Приданое будущей жены – это, конечно, божий дар, но не сможет же клан вечно жить на эти деньги. Единственное, что может их спасти, – это доход, получаемый от перегонки ячменя.
План казался вполне стоящим. Сложность заключалась в стофунтовом медном котле. За него заплатили последними наличными, которые еще оставались, но он прибыл в замок уже после смерти Ангуса. Никто не сумел получить из него вкусного виски. Члены клана трудились с увлечением, особенно с тех пор, как узнали, что виски у них больше не осталось, но они умели обращаться только с маленькими перегонными кубами, тайно хранившимися в спальнях и под кучами ячменя. Они ничего не знали о том, как перегонять ячмень в таких больших и внушительных емкостях. Ангус был человеком молчаливым и хорошо хранил свои секреты, так что ни одна из их общих или личных попыток не дала результат в виде хотя бы мало-мальски приемлемого напитка. А сегодня, стараясь сделать смесь более крепкой, они преуспели только в том, что на дорогом котле появились вмятины, а трубы, которые входили и выходили из него, погнулись.
