Они появились ровно через две секунды, предварительно швырнув перед собой гранаты со слезоточивым газом. Кухня наполнилась ядовитым сине-зеленым дымом, который вскоре распространился по всему дому. Через несколько секунд три темные фигуры в кислородных масках с духовыми ружьями наперевес вошли на кухню подобно мальчишкам, которым вздумалось поиграть в войну. Тимоти навел на них глаз камеры и с радостью заметил, что одним из взломщиков оказался сам Маргель. Камеры светили им в лица, но они не обращали на это никакого внимания. Увидев симулякрум, в свою очередь нацепившего кислородную маску, они решили, что перед ними настоящий Тагастер, и сразу же открыли огонь.
Дротики вонзились в грудь андроида, не произведя никакого эффекта. Неуязвимый, он двинулся навстречу бандитам.
Один из троицы включил карманный фонарь и направил луч на хозяина дома. Увидев, сколько дротиков вонзилось ему в грудь, они наконец сообразили, что перед ними симулякрум. Опустив ружья, они подошли к лже-Тагастеру, заломили ему руки и выключили его.
— Обыщите дом, — распорядился Маргель. Голос его, как с удивлением обнаружил Тимоти, оказался визгливым. Однако в нем звучала какая-то непреклонная жестокость, заставляющая людей беспрекословно повиноваться.
Обыскав весь дом, бандиты вновь встретились на кухне. Тимоти следил за ними по приемнику. Никто не нашел ничего, что подтолкнуло бы к решению загадки, и Маргель уже собрался осмотреть участок, когда один из бойцов заметил наконец слабый свет лампочки, установленной на устройстве Системы Ментальной Связи. Мерцание лампочки означало, что устройство включено. Указав Маргелю на лампочку, он приблизился к приемнику. Духовое ружье он перехватил за ствол, собираясь расплющить экран прикладом.
— Нет, — рявкнул Маргель, отшвырнув в сторону не в меру инициативного молодчика, и шагнул прямо к камере, так что Тимоти сумел как следует рассмотреть его искаженное от ярости лицо со шрамом. Тимоти сразу же понял, что Клаус Маргель сделан из того же материла, что Джордж Крили, да и он сам. Маргель излучал ту же спокойную уверенность в себе и собственных силах. Но сквозь все это проглядывало нечто большее. Поднимаясь к своей вершине через кровь и страдания, Маргель превратил нехитрые навыки манипулировать людьми в своего рода искусство — способность доминировать и требовать беспрекословного подчинения. Эта способность была сродни безумию, владеющему тиранами и диктаторами:
— Мы тебя выследим, — сказал Маргель, глядя в камеру, и Тимоти понял, что так оно и будет. Братству не составит труда найти подходы к какому-нибудь техническому работнику Системы Ментальной Связи, который согласится за умеренное вознаграждение нарушить негласные правила и закон. — Мы тебя выследим и придем за тобой.
Маргель ухмыльнулся. Ухмылка у него оказалась неожиданно гомосексуальной; губы были слишком полными и чувственными для этого сурового, изуродованного шрамом лица. Он взмахнул прикладом и собственноручно расколотил стеклянный экран...
* * *
Полчаса спустя, как раз когда Тимоти заканчивал проявлять только что снятый фильм, в дверь позвонили. На пороге стоял сержант Модильяни из городской полиции. Вернувшись из дома Тагастера, Тимоти позвонил в участок. Сначала там сомневались, стоит ли удовлетворять такой странный запрос, потому что Тимоти отказался объяснить причину вызова. Но как только они поняли, с кем имеют дело, наряд был незамедлительно выслан, вопреки установленным правилам.
Модильяни оказался довольно молодым, худощавым человеком с тоненькими усиками. Его несколько суетливые движения придавали ему сходство с непоседливой птицей. Сержант представился кратко и сухо, говорил он фальцетом, и в его голосе звучало раздражение. Тимоти со всей вежливостью, на которую был способен, пригласил его в гостиную.
Когда они оба уселись, сухопарый сержант произнес:
— Это крайне необычный вызов.
— Речь идет о крайне необычном деле.
— Вот и расскажите.
Он вел себя так, словно Тимоти был не добропорядочным гражданином, собирающимся поведать о правонарушении, а закоренелым преступником. Так или иначе, после того как Тимоти закончил свой рассказ, на протяжении которого сержант не выказал ни малейших признаков удивления, Модильяни заметил:
— Действительно, весьма необычно. И вы утверждаете, что все засняли на кинокамеру?
— Да.
Модильяни еще сильнее насупился. Он глядел сейчас на Тимоти взглядом кобры, приготовившейся к смертоносному прыжку.
— Вы вторглись в чужую частную жизнь, вы это осознаете?
— Что?!
На лице полицейского не дрогнул ни один мускул. Казалось, будто он высечен из камня.
— Использование средств коммуникации для съемок других людей без их ведома представляет собой вмешательство в чужую частную жизнь.
— Но я ведь раздобывал улики, — запротестовал Тимоти, уже догадываясь, что его протест окажется совершенно бесполезным.
— А это — дело полиции, — пояснил Модильяни.
— Да, конечно, я понимаю, — ответил Тимоти, отчаянно пытаясь не дать своему гневу вырваться наружу. Чтобы сохранить самообладание, он даже поднялся с кресла. — Но мне известно, что Клауса Маргеля арестовывали девять раз, но так и не смогли предъявить ему никакого обвинения.
Модильяни впился в него взглядом — каменное изваяние дало внезапную трещину.
— На что это вы намекаете?
Да, он действительно походил на птицу, на хищную птицу, может быть, даже на стервятника.
Тимоти постарался несколько разрядить обстановку.
— Ни на что. Поверьте мне, абсолютно ни на что. Но не угодно ли вам посмотреть отснятый материал. Именно ради этого я вас сюда и пригласил.
Модильяни кивнул в знак согласия, и Тимоти предложил ему проследовать в библиотеку, где заранее приготовил и экран, и проектор. Погас свет. Проектор застрекотал, и на экране появились ожившие образы параноидального бреда. Облака стелющегося по полу дыма, три затемненные фигуры в масках. Камера наехала на главаря налетчиков, и на экране появилось лицо Клауса Маргеля. Тимоти вздрогнул, увидев жестокое, изуродованное шрамом и вместе с тем не лишенное своеобразного обаяния лицо “крестного отца” организованной преступности.
Но лицом все дело и ограничилось. По мере того как на экране появлялся отснятый Тимоти материал, он с ужасом осознавал, что в момент съемок настолько увлекся задачей получше запечатлеть лицо Маргеля, что совершенно упустил из виду заснять то, чем занимались остальные. Камера старалась брать крупные планы, тогда как вся схватка с лже-Тагастером происходила где-то на заднем плане. А угрожающее выражение лица Маргеля на последних метрах пленки потеряло едва ли не весь эффект из-за того, что не было слышно слов “крестного отца” и тона, которым они были произнесены. Без них зловещая ухмылка выглядела едва ли не дружелюбной улыбкой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
