слова звонкой монетой. Второе слышите, когда вам эту услугу кто-то оказал. Примерно так же, как в Стамбуле местные просят бакшиш.
Санторинское во мне еще играло, подсказав злую шутку. Решил, было, не объяснять Спенсеру область применения «на водку». Представил, как он отблагодарит губернатора или графа Воронцова таким макаром. Расхохотался. И честно все растолковал.
— Ну, что вы, Коста! Я не настолько глуп, чтобы не сообразить подобной тонкости. Обязательно дам на водку Никифору. И, смотрю, вас самого кто-то успел порадовать. Интересные в карантинном лазарете порядки. Что за услугу вы могли там оказать? И главное — кому?
— А я, дорогой мой сэр, собрался в город на тайную вылазку. Надоело в четырех стенах сидеть. С солдатиками договорился, что нам здесь прислуживают. Дал им водки — все порешали. Завтра одежду мне мою отдадут — и гуляй на все четыре стороны. К вечеру вернусь и обратно в халат наряжусь.
— Где же вы водку раздобыли?
— У них же и купил! С ними и выпил.
Мы засмеялись.
— Россия — это страна аномалий!
— Так ведь — водка! — ввернул я понравившееся местное объяснение всему на свете.
Утром прибыл в лазарет в компании «Кузьмича». Он, ни слова не говоря, выдал мой наряд. Я переоделся.
Проскурин меня уже поджидал. Мы дошли с ним до Таможенной площади, уселись в конный экипаж — дрожки, как пояснил офицер.
— Видишь овраг с подъемом в гору? — я кивнул. — Это Карантинная балка. По ней вернёшься обратно. Найдешь Куликово поле, там она свое начало берет. И спускайся осторожно, не то ноги переломаешь. А мы сейчас до Практической гавани доедем и по Военному спуску выберемся в город. Тебе куда надо?
— Хотел сперва в отеле «Ришелье» про номер для Спенсера узнать. Он просил.
— Ну, тогда нам — на Дерибасовскую, — заключил Проскурин и толкнул извозчика. — Трогай!
Мы помчались по каменным плитам из вулканической лавы. Море — справа. Высокий обрыв — слева. Ни намека на знаменитую Потемкинскую лестницу. Лишь кто-то копошился на склоне, торчали какие-то балки и груды земли.
В одуряющем аромате отцветавшей сирени поднялись в город по спуску, как на корабле «вниз на верхнюю палубу» — та же нелепица, если подумать.
Город поразил.
После Стамбула с его кривоколенными переулками Одесса встретила нас прямыми широкими проспектами с измученными жарой акациями, припорошенными белой пылью, бесчисленными колоннами, яркими вывесками, сверкающими витринами, мостовой из плитняка и земляными дренажными канавами, в которых попадались спящие нищие. Но приличной публики было куда больше. Дамы под зонтиками, гречанки в черном, бабы в платках и элегантные военные в треуголках, гордо шествующие в толпе смолящих сигары гражданских, наряженных кто во что горазд.
Мне невольно вспомнился мой первый день в Стамбуле, когда я бежал через толпу, как мне казалось, ряженых. Здесь я тоже будто участвовал в съемках какого-то исторического фильма. Вот только сценарий его мне был куда более по сердцу.
Остановились на углу Дерибасовской и Ришельевской. Распрощались.
Зашел в гостиницу — снова сражен наповал. Мрамор, колонны, позолота, великолепная деревянная отделка. Все — как в лучших домах Парижа и Лондона. И сервис на высоте: номер Спенсеру забронирован, его ждут.
Остановился у входа, морщась от грохота экипажей по мостовой, визга несмазанных колес под пирамидальными арбами и скрипа подвод, запряженных быками. Немного расспросил швейцара, куда податься греку-туристу.
Он оказался из наших и — благородная душа — решил меня предупредить:
— Имей в виду, брат: в нумерах постелей нет, только сами кровати.
— Это как же⁈
— Принято здесь так. Баре со своими постелями прибывают. А иностранцам такое в диковинку. Вот они и ночуют в день заезда на голых кроватных решетках, — он громко расхохотался, утирая слезы.
Ну и дела! Надо Спенсера предупредить. Бегать сейчас в поисках одеял с подушками не буду. И денег мне Эдмонд на такое не выделил, и деть будет некуда. Но магазин с подобным товаром приглядеть не мешает.
Двинулся по Дерибасовской. А там… Магазины, магазины, магазины… С модной мужской одеждой, с дамскими нарядами, с галантерейным товаром, с мануфактурой, с зонтиками, шляпные, обувные, сигарные… От вывесок с иностранными именами рябило в глазах: мадам Шурац, месье Леонард, Томазини, Трините — одни итальянцы да французы. Нужно сюда затащить Марию душу отвести. Мигом настроение поднимется.
Еще клак этот дурацкий! Я заметил, что народ вокруг не особо обращает внимание на наряды окружающей публики. Атмосфера вполне демократичная, тут все пришельцы. Но мне эта подаренная Фонтоном шляпа не нравилась категорически.
В общем, решено: Марии — платья, белье и обувь, мне — боливар, как на рисунках Пушкина. Может, он его в этих магазинах и купил? Не так давно он тут, вроде, был — лет десять назад.
Вдруг я застыл.
Запах! Боже, какой чарующий и знакомый запах! Так пахнет только Средиземноморье! Так пахнет южное лето и бессмертие! Миллионы оранжевых солнц Греции, великие в своей простоте апельсины — это их дивный аромат заставил меня застыть на месте!
Я побрел на этот запах, как крысы за дудочкой крысолова, не обращая более внимания ни на что вокруг. И вскоре нашел его источник — длинную улицу с раскрытыми настежь погребами магазинов колониальных товаров.
Греческая улица! Я нашел свое сердце в Одессе!
Что только не предлагали местные магазины! Оливковое масло, фаршированные маслины, макароны, итальянские колбасы, соленую лакедру и анчоусы в маленьких бочонках, экзотические фрукты в окружении пирамид из апельсинов и лимонов, желтые сахарные головы, перевязанные голубой бумагой, сицилийский шоколад из Модики[1] и, конечно, сотни бутылок и бочек вина… Все дары Европы и заморских колоний свозились сюда!
Улица пестрела вывесками не только магазинов, но и торговых домов. «Братья Родоканаки», «К. Попудов», Инглеси, Петрококинос, Марозли, Мавро — одни греческие имена, среди которых, не понятно каким образом, затесалась американская фамилия Ралли.
Еще больше было вывесок винных погребов — «Cantina con diversi vint». Из мрачного входа, ведущего под землю, раздавались веселые крики, и терпко пахло винными парами.
Я сглотнул слюну. Как же я соскучился по спагетти болоньезе и глотку доброго Кьянти!
Снова запах! На этот раз из переулка меня манили ароматы жарящегося на углях барашка.
Ноги сами потащили меня от винного погребка в маленькие тесные дворики, увитые плющом, где вокруг столиков сидели посетители за жаркими спорами и дымящимся густым кофе.
Настоящая греческая таверна! Шум, крики, звон бокалов, родная речь — как мне все это знакомо!
Я уселся за
