передвижениями войск и президентской программой реформы, «шедшей на выигрыш» в Верховном Совете — и вдруг «отдавшей игру»? Я понимаю Шаталина, который расценил внезапный поворот Горбачева как предательство («Я больше в команде Горбачева не играю», заявил он на всю страну). Я понимаю Горбачева, озабоченного «регулирующими функциями». Но маршал Язов-то тут причем? Где имение и где вода? Предупреждение Горбачеву? Но зачем? О своей должности он мог и сам позаботиться. Или наоборот, предупреждение Верховному Совету — в поддержку Горбачеву? Но и тут он бы сам справился.
Я нарочно погружаю читателя в лабораторию своей мысли, чтобы объяснить, почему не сходились концы с концами. Должно было быть еще что-то третье, касающееся непосредственно военных и заставившее генералов пойти на столь экстраординарный шаг. Но что? Только после того, как я в очередной раз внимательно вчитался в текст «500 дней» и сопоставил его со всей внешней политикой Горбачева, забрезжила у меня гипотеза. Очень спорная, неуверенная, но все-таки заслуживающая, я думаю, рассмотрения. Хотя бы потому, что почти четверть века прошло с той поры, практически все участники событий уже «отписались», свои версии представили, но ничего подобного я у них не нашел.
Гипотеза
Сначала о внешней политике Горбачева. Не все в тогдашней Москве верили в добрую волю Запада, не говоря уже о перспективе превращения СССР в нормальную европейскую страну. «Если Россия станет когда-нибудь чем-то вроде Франции, — говорил почти за столетие до «холодной войны» классик русской националистической мысли Константин Леонтьев, — зачем мне такая Россия?» А уж после полувека «холодной войны»… Не могло же это настроение, согласитесь, испариться бесследно. Особенно в сознании людей, потративших на «холодную войну» жизнь. Я имею в виду большинство генералов, чекистов и директоров ВПК, главных спонсоров нацио-нал-патриотической оппозиции, для которой вся политика Горбачева сводилась к тому, что он «продал и предал» великую Державу, перед которой трепетал мир. И логично для них поэтому было держать за пазухой камень. На всякий случай. Камень этот назывался «Паритет».
Воспрепятствовать Горбачеву они не могли, до времени не могли: страна была за ним. Он мог демонтировать инфраструктуру «холодной войны», мог «сдавать» врагу, пардон, партнерам завоеванное кровью наших солдат, но-на паритетных началах, т. е. в просторечии «я тебе, ты мне», по-купечески. «Сдал» он, допустим, Берлинскую стену, разрубившую надвое столицу другой великой страны, а в компенсацию получил что? Шиш. Это было не по-купечески. Этого и сегодня не простили Горбачеву «хранители русской духовности», националистические крикуны. Для серьезных людей, для генералов, важно было другое: паритет военный. Это было святое. Отнять его у них равнялось бы тому, что отнять у «аппаратчиков» однопартийную диктатуру.
Нет слов, паритет этот был нелеп и разорителен для страны с экономикой вчетверо меньшей американской. А ведь СССР должен был поддерживать военный паритет не только с Америкой, но и со всеми ее союзниками. Да еще держать 40 дивизий на китайской границе. Для брежневского СССР это безумие было императивом. До поры до времени нефть выручала. Но когда в конце 1985 года цена на нефть обвалилась, бюджет затрещал по швам. Паритет оказался непосильным для страны. Да в ситуации Перестройки, собственно, и ненужным. Особенно после того, как Горбачев «сдал» Берлинскую стену. Запад относился к реформирующемуся СССР не просто дружественно — с восторгом. До такой степени, что отрядил американского президента агитировать за его сохранение. Мало того, 15 октября 1990 года Горбачев был удостоен Нобелевской премии мира именно за то, что покончил с конфронтацией между СССР и Западом.
Как видите, вопреки сегодняшним пропагандистам, все-таки кое-что получил Горбачев за «сдачу» этой паршивой, позорной стены. Например, теперь можно было отказаться от опустошающего бюджет и разоряющего страну военного паритета. Но… И тут начинается самое интересное: НЕ ПОСМЕЛ Горбачев, сколько я знаю, отказаться от этой «священной коровы» ВПК и генералов, даже когда нужда в ней отпала напрочь, и страна разорялась.
Нет, он никогда не отказывался от возможности сократить вооружения, он с энтузиазмом за нее хватался и сам предлагал. Однажды даже чуть не уговорил Рейгана полностью отказаться от ядерного оружия (не могу даже предположить, что стал бы теперь делать Путин, если бы удалось это тогда Горбачеву: ведь это лишило бы нынешнего президента РФ его единственного козырного туза). Но все это-лишь на основе строгого паритета. Мы сокращаем-и вы сокращайте! Словно в одной этой области «холодная война» никогда не кончилась. Странно-вы не находите? — для человека, без колебаний сокрушавшего ее во всех других областях. Так чем объяснялась эта странность?
Не очень, как и его генералы, верил в добрую волю Запада и держал камень за пазухой? Или, как полагал Шаталин, нашептывали Горбачеву всякие ужасы «аппаратчики» (отсюда его рекомендация «немедленно отказаться от поста Генерального секретаря ЦК КПСС» и предположение о «мистической подозрительности к демократам»)? Или, наконец, из самого тривиального СТРАХА перед этими генералами?
Так или иначе, авторам шаталинской программы горбачевские страхи были до лампочки, и одной из их главных мишеней как раз и было существенное сокращение военных расходов, безжалостно СОКРУШАВШЕЕ паритет.
Так не предупреждением ли генералов, что ЭТОГО армия не допустит, была сентябрьская мобилизация элитных частей на уборку картофеля? И не его ли опасался Горбачев, наспех похоронив программу «500 дней»? Не того ли, то есть, что и впрямь произошло год спустя? О танках в Москве я говорю. Уверены вы, читатель, что Горбачев повел бы себя в этом случае, как повел себя 19 августа 1991 года Ельцин? Можете вы представить себе Горбачева на броневике?
Такая вот гипотеза.
Послесловие
Задумана была эта глава как рассказ о драме Перестройки, одной из печальнейших в русской истории XX века повестей, давшей нам возможность и вдохнуть глоток европейской свободы, и почувствовать, как хрупка и уязвима она в России, эта свобода. Показать это хотел я через драматическую судьбу одного человека, которому судила история стать ключевым персонажем Перестройки. Судьбе Станислава Сергеевича Шаталина и посвящена, собственно, львиная доля этого текста. Добавлю лишь, что его как раз я вполне могу представить себе на броневике. Бесстрашный был человек, да будет земля ему пухом.
Но — надеюсь, Стасик, где бы он сейчас ни был, простит мне это-как-то помимо моей воли ворвалась в текст и стала в нем центральной судьба другого человека, самого инициатора Перестройки — Михаила Сергеевича Горбачева, со всеми его играми и страхами, со всеми вопросами, на которые он не сумел найти ответов. Наверное, нельзя писать о Перестройке, отделавшись от Горбачева дежурными словами. Громадная фигура, наравне
