Читаем без скачивания Реквием в Вене - Дж. Джонс

В свое время суммы в шесть миллионов золотых гульденов, в которую обошлось сооружение театра, хватило бы для строительства по меньшей мере шести жилых зданий для рабочих, о чем Берта не переставала твердить Вертену. Такие жилые дома дали бы приют нескольким сотням из тысяч рабочих-бедняков, которые либо снимали койки, когда законные владельцы жилья обретались где-то в другом месте, либо вынуждены были полагаться на общественную благотворительность и комнаты для обогрева в виде крова. Еще хуже приходилось тем тысячам людей, которые — в результате увеличения населения Вены в четыре раза менее чем за одно поколение — были вынуждены прикорнуть на скамейках или жили, подобно крысам, в огромной разветвленной подземной канализационной сети.

Однако Вертен, направляясь вместе с Бертой к окошку театральной кассы со стороны Кертнерштрассе, не забивал себе голову вечным спором о том, что важнее, нужды искусства или потребности общества. К счастью, у этого окошка под аркадой еще не собрались толпы. Тем не менее через несколько часов помещение кассы будет до отказа забито мужчинами, женщинами и детьми, выклянчивающими лучшие места; театральные барышники в заплатанных пальто будут предлагать свои билеты по непомерной цене, и всегда найдется отчаявшийся театрал, готовый выложить требуемую сумму.

Господин правительственный советник[30] Ляйтнер, третий в руководящей иерархии после гофмейстера, князя Монтенуово и интенданта барона Вильгельма фон Менкля, как и было уговорено, дожидался у входа. Вертен затратил всего мгновение, чтобы перед уходом из квартиры сообщить по телефону, что он является адвокатом Малера, но это известие подняло целую бурю в голове господина правительственного советника. Не попахивает ли дело процессом о денежном возмещении за причиненные телесные повреждения? Вертен предпочел не делать ничего такого, что заставило бы данное должностное лицо отказаться от этого предположения.

Ляйтнер, крупный государственный чиновник, после того как посетители должным образом представились, весь рассыпался в улыбках и снисходительной болтовне и повел их вверх по центральной лестнице в главный зал. Он оказался человеком среднего роста, вырядившимся в этот теплый день в черный двубортный шерстяной костюм и высокий накрахмаленный воротник. Один взгляд на него заставлял обливаться сочувствующим потом Вертена, одетого в зеленый полотняный костюм, сшитый в стиле народной одежды. Хотя дело происходило в начале июня, в городе уже установилась высокая температура.

Однако Ляйтнер не проявлял никаких признаков страданий от жары. Его седеющие волосы были довольно коротко подстрижены и имели такой вид, как будто он этим утром пренебрег их причесыванием. Чиновник носил бороду, и, подобно его волосам, она была коротко подстрижена и тоже тронута сединой, проглядывающей пятнами на щеках и подбородке. У него были карие глаза, которые, как заметил Вертен, едва они вошли в зал, он не сводил с него. Ляйтнер производил общее впечатление человека, привыкшего отдавать приказы.

— Как я уже говорил, инцидент произошел в мгновение ока. Но я уверяю вас, медицинская помощь была призвана немедленно…

Эти слова, расчетливые, почти лебезящие, находились в разительном противоречии с внешностью Ляйтнера. Вертен искоса взглянул на Берту, чтобы удостовериться, заметила ли это она, как и он. Однако ее взгляд пополз вверх, в огромное пространство. Взгляд Вертена последовал туда же. Ему раньше никогда не доводилось бывать в Придворной опере в дневное время, хотя уличный свет и не проникал в этот огромный позолоченный зал. Однако, освещаемый в последнее десятилетие электричеством, театр ожил под сверканием сотен огоньков в центральной люстре, висящей высоко над головой. Слабое освещение, едва видимое при верхней иллюминации, все еще горело в середине сцены, дабы отогнать злых духов.

Пространство действительно было огромным: почти три тысячи мест. Центральная оркестровая яма была подковой окружена ложами и балконами. Самый верхний, четвертый ярус, где располагались самые дешевые места и куда были изгнаны страждущие музыки, но обнищавшие страстные ее поклонники, был так удален от сцены, что без помощи театрального бинокля певцы казались карликами. Императорская ложа занимала два яруса прямо напротив сцены, и венценосная особа в лучшем случае лишь изредка появлялась в ней. Особенно с тех пор, как скончалась императрица.

Везде сияли позолоченные украшения, делая общий вид еще более ослепительным. Вертен, который предпочитал более умеренное оформление, все-таки был глубоко поражен.

— Да, — подтвердил Ляйтнер, — замечательное зрелище.

Этот комментарий остался без ответа, однако послужил мостиком, который перекрыл пропасть отсутствия общения между ними.

— Великолепно, — пробормотал адвокат.

Ляйтнер кивнул, затем потер руки.

— Прошу сюда. — И повел их к яме и сцене, вниз по проходу между рядами пустующих сидений оркестрантов.

— Господин Малер уделил особое внимание размещению своего дирижерского помоста. Мы несколько раз поднимали и опускали всю оркестровую яму, чтобы достичь нужного уровня высоты.

Вертен и Берта заглянули в оркестровую яму, но не увидели никакого дирижерского подиума, ни поднятого, ни опущенного.

— Господин Малер является великим новатором, — продолжал Ляйтнер. — До него дирижер стоял прямо у огней рампы. Ян, — чиновник имел в виду непосредственного предшественника Малера, — удовлетворялся тем, что дирижировал с плетеного кресла, поставленного в середине оркестра. Но для господина Малера потребность в точности превыше всего.

Для слуха Вертена это прозвучало скорее жалобой, нежели похвалой.

— Наконец он сделал выбор в пользу того, чтобы помост слегка подняли и разместили рядом со струнными инструментами. Господин Малер настаивал, что он должен дирижировать и оркестром, и певцами на сцене.

— А что же все-таки случилось? — поинтересовался Вертен, утомившись от отступлений Ляйтнера.

— Вчера состоялась послеобеденная репетиция. Все протекало вполне гладко. Я наблюдал из второй ложи второго яруса, директорской ложи, — Малер даже приказал установить там телефон для сообщения со сценой и оркестровой ямой…

— Вот как, — не отставал Вертен.

— Ну, тогда он и произошел. — Ляйтнер развел руками перед собой. — Совершенно неожиданно.

— Он? — спросила Берта, улыбнувшись Вертену, который собирался прокомментировать слова чиновника таким же образом.

— Да. Несчастный случай то есть.

— Вы были его свидетелем? — этот вопрос задал Вертен.

— Боюсь, что нет. В тот момент мое внимание было сосредоточено на новой певице, которую мы наняли после ужасной смерти фройляйн Каспар. Я услышал глухой звук, а затем захлебывающееся дыхание и крики из оркестровой ямы. Естественно, я бросился вниз быстро, как мог. Когда я добрался туда, господин Малер все еще лежал на спине.

— Помост просто провалился? — предположил Вертен.

— По всей видимости. По крайней мере такое объяснение дал господин Блауэр.

— И кто он такой, этот господин Блауэр?

— Зигфрид Блауэр, наш мастер сцены. Он несет ответственность за все, что происходит по ту сторону занавеса.

Вертен опять уставился в оркестровую яму, видя только пустое место рядом с группой струнных инструментов, там, где полагалось быть помосту.

— Его ремонтируют?

Вопрос явно озадачил Ляйтнера.

— Я имею в виду помост, — пояснил Вертен.

Ляйтнер понимающе кивнул.

— Нет, нет. Во всяком случае, пока нет. Вам надо будет спросить у Блауэра. Пока господин Малер недомогает, дирижерские обязанности взял на себя господин Рихтер. Он предпочитает кресло посредине оркестра. К тому же сезон завтра кончается…

— Да, но где находится помост сейчас?

Ляйтнер вновь развел руками. Вертен наконец пришел к выводу, что внешность обманчива. Ляйтнер представлял собой бюрократа, искушенного во всех видах чиновничьих ухищрений, таких как перекладывание ответственности на других.

— Опять-таки обо всем в курсе господин Блауэр? — поинтересовалась Берта с ноткой сарказма в голосе.

— Совершенно верно, — ответил Ляйтнер с широкой улыбкой, которую он изобразил исключительно растягиванием губ. — Пространство за сценой и все, что относится к нему.

Чиновник, используя окольные пути, чтобы попасть за сцену, сделал им небольшой экскурс по зданию. Они вышли из главного здания через боковую дверь и поднялись по ступенькам на второй ярус, где их гид показал им директорскую ложу, в которой он, Ляйтнер, сидел, когда произошел несчастный случай.

На минуту он замялся и негромко произнес:

— Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы в разговоре не упоминали Малеру, что я сидел здесь.