– Он бы рассердился, если бы узнал?
– Конечно!
– Давайте все-таки закончим с описанием той женщины. Как она выглядела?
– Я же ее почти не видела. Так быстро все случилось. Она такая… такая… ну… обыкновенная. Юбку помню. Длинная, широкая, темная, вроде синяя, что ли, или зеленая. Кажется, в цветочек. Или, может, штаны. Знаете, такие… вроде шаровар. Сверху майка, ну, футболка. Зеленая.
– На голове было что-то?
– Панама вроде. Или нет? Не помню.
– Панама? Бейсболка? Или непокрытые волосы?
– Волосы, кажется, в хвост забраны. Или, может, стрижка?
– Так хвост или стрижка? Вы же на нее сзади смотрели.
– Н-не знаю. Я упала и… И вроде бы очки у нее были, темные. А! Сумка! Сумка была! Большая, клетчатая. На белом фоне клетки.
Клетчатая сумка?
Единственная, хоть сколько-нибудь яркая деталь, отличная штука для отвлечения внимания, и это значит, что сумки, скорее всего, уже не существует. Но кто знает? Полистав папку с фотографиями в смартфоне, Арина нашла нужный снимок:
– Посмотрите, эта женщина не похожа?
Эля нахмурилась, вглядываясь:
– Вроде она. Я… плохо ее запомнила… я… растерялась… А это она? – в покрасневших, опухших глазах засветилась надежда. – Вы знаете, кто это? Да? Знаете? Значит, вы ее поймаете? – оживление схлынуло так же стремительно, как и зажглось. – Что же теперь будет?! – всхлипнула она и опять разрыдалась.
Неужели Зинаида?
С одной стороны, та тоже хватала детей по идейным соображениям. То есть никаких тебе требований о выкупе. Но Зинаида не интересовалась младенцами, и главное – Зинаида сейчас должна сидеть в стационаре. Вряд ли после последней попытки похищения ее так быстро выпустили.
И – пропавшее «обручальное» кольцо?
* * *
– А чего коляску-то оставили? Я думал, ее криминалисты заберут, ну там отпечатки, еще чего-нибудь. А то стоим, как три тополя на Плющихе.
Стояли, собственно, лишь двое. Третий, которому велено было не допускать до «места» настырных зевак и просто случайных прохожих, сидел на спинке скамейки почти спиной к аллее, расслабленно попыхивая сигаретой. По сторонам глядел, конечно, но прохожих в обозримом пространстве не наблюдалось, а из зевак остались только две бабульки на дальней скамеечке.
Но несмотря на некоторую неточность замечания, старший из стоявших, невысокий, кряжистый, явно разменявший уже четвертый десяток и приближавшийся к пятому, лишь хмыкнул. Если парень пользуется сравнениями из советской киноклассики, а не из какого-нибудь блокбастера, ну и хорошо. Не то что некоторые – он неодобрительно зыркнул на сидящего сержанта – которым одни космические боевики подавай, бах-бах, дзинь, пиу-пиу, ух, круто. И на работу потом глядят, как на скучную повинность. А из этого парнишки, пожалуй, толк будет. Интерес имеется. Вслух же сказал почти укоризненно:
– Так собаку же ждем.
– Да это ясно. А коляску-то… – он наклонил белобрысую голову к правому плечу, как щенок, столкнувшийся с чем-то неизвестным, непонятным.
– Балбес, – ласково объяснил старший. – Собаке ж чего-нибудь понюхать надо. Как она поймет, чей тут где след?
– А, ну да, – вздохнул молодой и тут же оживился. – Слуш, а ты не в курсе, кто приедет? Ну из кинологов.
– Кого пришлют, тот и приедет, а тебе зачем?
Молодой мечтательно закатил глаза:
– Там у них такая деваха есть – огонь!
Старший добродушно усмехнулся:
– Ну и давно бы подкатил, чего облизываешься-то?
– Говорю же – огонь! Я подкатил, типа позвольте вас… и приобнял так, слегка…
– И что?
– Что-что! Хотел-то сказать «позвольте вас пригласить», ну чтоб вежливо, культурно, в кино там или в кафе какое, а договорить не успел, она мне сразу – р-раз! И по физиономии.
– Ты чего, анекдот, что ли, не знаешь?
– При чем тут анекдот?
– Темнота ты. Поручика Ржевского юнкер молоденький спрашивает, как ему удается столько дам обхаживать, ну а тот типа объясняет, подхожу, говорит, и вежливо так: «Позвольте вам впендюрить?» Юнкер в изумлении: «Так в морду же даст!», а Ржевский ему: «Может. Но чаще впендюривал». Дошло?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
– Она решила, что я хотел сказать… ой.
– Салага. Надо было не так. Подходишь и спрашиваешь: «Оленька, ну или там Галочка, вы что предпочитаете: кино или театр?» Ну или шоколадкой бы угостил. К примеру. Ее как зовут-то?
– Да не знаю! Я даже лычку с фамилией на кармане прочитать не успел.
– И что, спросить после не у кого было?
– Да ну, они ржут как кони, а я спрашивать буду?
– Экий ты нежный. Смеялись-то за дело, а?
– За дело. Слуш, а чего следачка прискакала, понюхала и ускакала сразу?
– Ну так мать повезла опрашивать, та, конечно, в шоке, но надо-то по горячему, а здесь у нее в глазах одно и то же стоит, в итоге сплошная истерика и никаких показаний. Глядишь, в кабинете чутка в себя придет.
– Этой следовательнице все в рот смотрели, как будто она… ну не знаю, с неба спустилась. Не, мне уж объясняли, что на месте преступления, – «место преступления» он произнес медленно, словно смакуя, – что следователь типа самый главный. Но перед этой все как-то совсем уж прыгали. Жена, что ли, чья-то? Генерала какого-нибудь. Или дочка? Или… – он замялся, видимо, стесняясь просившегося на язык слова «любовница».
Старший щелкнул его по лбу – несильно, лишь обозначив:
– Ты это смотри, не ляпни кому-нибудь. Эта тетка сама по себе, без всяких мужей, хахалей и папочек. Ей палец в рот не клади, по локоть откусит. Дело свое туго знает. Ушлая… – он не договорил, прищурился. – Идут, кажись.
Через несколько секунд из поперечной аллеи выскочила овчарка, в затоплявшей аллею густой тени выглядевшая почти черной. За ней стремительно шагала худенькая девушка в форме. Переброшенная через плечо русая коса казалась слишком толстой для субтильного тела.
– Ой! – молодой зажал ладонью рот и даже сгорбился, словно стараясь стать меньше, чтоб его не заметили.
– Ты чего? – удивился было его напарник, но тут же догадался. И удивился еще больше. – Это что, это вот эта и есть, которая тебя… приласкала?
– Ага.
– Огонь? Да там же ухватиться не за что.
– А глаза какие! А коса – ты такую косу у кого-нибудь сегодня видел? У кого есть, все, как их, нарощенные, а эта настоящая, зуб даю.
– Коса знатная, это да, – согласился старший. – Ну так не теряйся.
– А как…
Договорить молодой не успел, девушка была уже возле. Окинув ожидающих быстрым взглядом, чуть дернула бровью и сообщила:
– Старший сержант Ноздрева.
– Старший сержант Ухов, – в тон ей ответил кряжистый. – Ждем вас. Посторонних не допускали, так что лишних запахов быть не должно, товарищ старший сержант.
Девушка улыбнулась, мимоходом потрепав присевшую у ноги псину по настороженно торчащим ушам:
– Можно Наташа.
– Ну а я Степан Константинович. Можно дядя Степа.
Девушка улыбнулась еще шире. Вот уж, кажется, ничего общего не было у старшего сержанта с михалковским героем, способным, как известно, с высоты своего роста запросто дотянуться рукой до светофора. Разве что добродушие. И глаза – ярко-голубые, веселые.
В ответ на улыбку девушки Ухов тоже ухмыльнулся. Про дядю Степу она, значит, знает. И с собачкой вон как грамотно управляется, без сюсюканий, но ласково. А что тощая, так были бы кости, мясо нарастет, да и то сказать, это уж кому что нравится. Ничего так девчонку младший высмотрел. И Степан Константинович незаметно ткнул парня в бок, чтоб не зевал. Тот вздрогнул, но, прикусив губу, вступил в разговор почти уверенно:
– А ее как зовут?
– Туча, – довольно сухо ответила хозяйка.
Ну точно, она его узнала! Но ведь Степан Константинович советовал не теряться…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
– Какая ж она туча? – спросил он. – Тощая, как скелет.
– Молодая еще, заматереет, – чуть мягче объяснила девушка. – Будет настоящая грозовая туча. Она слишком темная для овчарки, щенком вообще черная была, да еще как шерсть растопырит, оскалится, ну туча тучей, и молнии из нее торчат. Так-то она из овчарок, но масть слишком темная. Небось, бабушка ее с доберманом согрешила. Или с догом.
