— Пропади ты пропадом со своими травками, бабка! В целом свете от всяких хворей лечит только ракия, горькая да жгучая, в котле кипучая!
— Посмотрим, старый разбойник, что ты запоешь, когда расхвораешься! Небось сам прибежишь бабку Еку звать! — грозила ему старуха.
До появления в школе воинственной Вей никто из ребят не догадался воспользоваться этой дружбой бабки Еки с нашей учительницей.
Но вот однажды застаем мы Вею возле бабкиной хижины. Вея как раз сбросила со спины вязанку хвороста и зовет бабку Еку:
— Эй, бабушка Ека, поди посмотри, хороших ли я тебе дров принесла?
В дверях показалась бабка Ека. Окинув оценивающим взглядом вязанки, она воскликнула:
— Вот это растопка что надо! Чистый граб один к одному, а граб лучше всего горит! Я-то думала, ты только пошутила, что дров мне принесешь!
— Сказано — сделано! — отвечает Вея.
Они вдвоем скрылись в бабкином доме, а мы отправились своей дорогой, недоумевая, с чего это Вея завела такую дружбу со старушкой.
В школе как раз в те дни только и разговоров было что о Вее. Учительнице со всех сторон сыпались жалобы на эту неугомонную девчонку. Кто заступался за подпаска, кто за своих детей. В довершение всего Вея вскочила на пастбище старостиному выездному рысаку на спину и этаким босоногим дьяволенком промчалась через все наше село, чем и вогнала в дикий страх деревенских кумушек.
— Держите ее, держите, она, видно, спятила! — верещали женщины не своим голосом.
На следующий день после посещения бабки Еки Вея как ни в чем не бывало является в школу. Гладко причесанная, умытая, нарядная — не узнать ее.
— Что это ты так прифрантилась? — с недоумением оглядел ее Кляча и на всякий случай обошел бочком. Как бы это Веин необычный вид не обернулся для него какой-нибудь каверзой!
Войдя в класс, учительница отыскала взглядом Вею и ровным голосом, не предвещавшим ничего хорошего, произнесла:
— А ну-ка, Вея, выйди к кафедре, мне с тобой надо кой о чем поговорить!
Вея неторопливо выбралась из-за парты и, потупив голову, встала у кафедры. Учительница оглядела ее с ног до головы и с этаким ехидством заметила:
— Скажите пожалуйста, какая ты сегодня примерная и опрятная девочка, а вчера точно ведьма на рысаке носилась, не так ли?!
— Простите, госпожа учительница, но это был не рысак, а самый обычный смирный мерин. Вот у моего дядьки действительно рысак, так я на нем двухметровую живую изгородь брала!
— Ну и девчонка! — вырвалось у Еи Клячи.
— Нет, вы послушайте, что она такое говорит! Да разве пристало взрослой барышне, школьнице, гоняться на скакунах, подобно Королевичу Марко?!
— Вообще-то здорово пристало! — с восхищением воскликнул Славко Дубина.
— Ну, раз пристало, то выходи и ты сюда, встань рядом с ней! — повысила голос учительница, хватаясь за указку. — Ишь ты какой адвокат нашелся. А ну-ка протяни мне руки!
Вжик! — опалила указка Славкины руки, и он подскочил, словно наступил на угли. Только было учительница снова взмахнула указкой, как дверь отворилась, и в класс тихо проскользнула согбенная бабка Ека и умильно проворковала:
— С добрым утром вас, голубчики, счастливо за работу приниматься!
— Работа у нас вовсю идет — вон как указка по рукам прохаживается! — заявила наша бесстрашная Вея.
— Ох-ох-ох, что это ты такое говоришь, бедовая головушка! — заквохтала старушка. — Да кто посмеет поднять руку на мою милую Вею?! Ведь она мне вчера целую вязанку хвороста принесла, такая добрая девочка!
— Но она провинилась, бабушка! — заметила учительница.
— Да разве может провиниться такая сладкая щебетунья, как моя Веица! — поражалась старушка.
— Мой хребет на себе это испытал, какова эта сладкая щебетунья! — пробубнил Кляча Длинный.
Учительница обняла старушку и стала ей объяснять, что она, мол, про хворост ничего не знала, а собиралась наказать Вею со Славко за их прошлые проказы и проделки.
«Интересно, каким это ветром принесло сюда бабку Еку?! — гадал между тем мой дядька Икан. — В это время она обычно по лесу бродит. Не иначе как Вея надоумила ее явиться в школу в неурочное время, клянусь своим зубом! Такие вязанки хвороста задаром не носят!»
Слух о том, что бабка Ека спасает учеников от наказания, как искра пробежал по школе. Надо было только заручиться, чтобы бабка Ека оказалась в школе в черный час расправы. Вернее всего, это достигалось с помощью все той же вязанки дров. Взваливаешь этакий воз себе на спину — и к бабкиной хижине. Скинешь его на землю — бумп! — и скромно докладываешь бабке:
— Вот тебе, бабушка, немного хвороста для растопки, а взамен я тебя прошу, если только можешь, приходи завтра в школу пораньше. Учительница что-то рассердилась на меня, готовится мне завтра хорошенько всыпать. Как я голос подам, ты без промедления ко мне!
— Ладно, душенька, не бойся ничего!
Сказано — сделано. Не успеет учительница в класс войти, как из-за живой изгороди выскользнет бабка Ека и незаметно прошмыгнет в школу. Усядется в коридоре на скамейку и шерсть прядет, а сама прислушивается, не подаст ли голос ее золотой дровоносец.
Мой дядька Иканыч проявил себя невероятно красноречивым в описании своих страданий. Принесет бабке Еке дров и тут же в слезы:
— Родненькая моя, милая бабушка! Оболгали меня злые люди, навели напраслину, будто я у соседей яйца из-под кур таскаю. А я эти яйца, как тебя, в глаза не видывал! Завтра с утра ждет меня в школе страшная расправа, если ты меня не спасешь, пропадет моя буйная головушка! Я тебе за твою доброту к твоей хижине половину леса на своем хребте приволоку, пусть староста в меня хоть из пушки палит!
В иные дни перед бабкиной избушкой сваливалось по три-четыре вязанки хвороста. Была как раз осенняя пора, созревали орехи в угодьях старосты и пономаря, и школьников пачками хватали на сборе орехов.
Кроме нашей общей заступницы, бабки Еки, у меня в школе объявился еще и личный покровитель в лице самого Джурача Карабардаковича, старинного приятеля моего деда. Оказалось, что в давние годы молодыми парнями они на пару колобродили в своей гористой Лике.
Пономарь Глиша, тоже дедов друг, открыл мне верный путь к сердцу старого гайдука.
— Вот что я тебе, милый, скажу, — посоветовал мне как-то пономарь. — Старина Джурач очень к песне чувствительный, его надо стихами пронять. Как напроказничаешь в школе, приходи ко мне, мы с тобой вместе сложим песню для Джурача.
В скором времени, глядишь, мне и в самом деле потребовалась выручка. Пожаловались на меня, будто бы я Ильку в ушате в колодец спускал. Разбойник Иканыч подтвердил этот наговор, да вдобавок еще и побожился, что, мол, едва не утонул.
— Ладно, ладно, завтра утром мы еще вернемся к этому разговору! — зловеще пообещала учительница, имевшая обыкновение откладывать расправу на утренние часы с тем, чтобы целый день продержать нас в страхе и таким образом немного присмирить.
Сразу же после окончания занятий бросился я к Глише-пономарю и застал его за стрижкой жеребенка.
— Дед Глиша, я песню пришел сочинять, завтра ждет меня порка!
Пономарь Глиша отпустил стригунка с миром и взял меня за руку:
— Пошли в сад, под орех, сядем там в прохладце и без помех сочиним для тебя жалостную песню.
Оказалось, что в сочинительстве я и сам был не промах, и вот совместными усилиями мы «сложили» следующее стихотворное обращение к старине Джурачу Карабардаковичу:
Драгоценный наш дед Карабардакович!Иль не чуешь ты, иль не ведаешь,Какова беда надо мной стряслась,Каково мне, молодцу, достанется!Приглядись-ка ты, Карабардакович,К толстостенной нашей школе белокаменной!Как запрут-затворят меня завтра в ней,Да как всыплют мне розог горяченьких!Ручки-ножки поотнимутся у молодца,Ясны глазоньки его ослепнут совсем!Ты приди ко мне, герой Карабардакович,Принесись на своем могучем конеС богатырской саблей беспромашною!Уж ты вызволи меня, добра молодца,Из темницы вырви на божий свет,А за то твое имя буду славить я,Пока солнца в мире не исчезнет след!
Назавтра поутру заходит за мной Глиша-пономарь с бутылью ракии, и мы отправляемся с ним вместе в школу. Я сворачиваю на школьный двор, а Глиша прямиком направляется к старине Джурачу. Приложились они с ним несколько раз по очереди к бутыли с ракией, а потом вынимает Глиша из торбы свиток с песней и торжественно так произносит:
Побратим ты мой Карабардакович!Челобитную тебе передать хочу,Челобитную, слезами смоченную!
Разогретый ракией, старикан так и встряхнулся при первых звуках стиха, коснувшегося его слуха, и воскликнул в сильном душевном волнении:
