их только в Москву пригласили, если они так нагло и беззастенчиво везде гадят?!»…
В августе 1980 года нас, выпускную группу малышей, из детского дома отправляли в школу. Мне было немножечко грустно расставаться со ставшим уже родным сиротским приютом. Как-никак, пять лет жизни я провел здесь, но вместе с тем (я прекрасно это помню!) у меня было большое желание пойти учиться в школу, которое позже, странное дело, уже никогда меня не посещало.
А пока, весело толкая друг друга подаренными нам «Наборами первоклассника», – в эти небольшие коробки входило все, что только могло омрачить наше существование на ближайшее время, начиная от ученических тетрадок и заканчивая ручками, – мы забираемся в автобус, который должен увезти нас в новую, еще неизведанную жизнь. Оставшиеся ребята с завистью провожают нас. Еще бы, ведь они пока не знают, в какую страшную жопу мы едем. Мы выезжаем за ворота нашего детства. «До свидания!» – несется нам вслед.
Глава 4
Первый раз в первый класс
Из песни «Прощание с первым классом», на слова Е. Шварца
После двух часов езды по Москве мы с любопытством разглядываем здание нашего нового дома. Четырехэтажное, какого-то непонятного серо-поносного цвета, оно напоминает собой букву П. Если смотреть на него прямо, то с правой стороны за деревьями вам откроется Младший корпус – там учатся невинные еще дети с первого по третий класс. Левый же блок, именуемый Старшим корпусом, отдан уже подросшим и вполне сформировавшимся бандитам, которые только делают вид, что грызут гранит науки. Обо всем об этом я узнаю чуть позже, а пока нас вытряхивают из автобуса и ведут знакомиться к директору сего богоугодного заведения.
Впрочем, мы так и не успеваем дойти до его кабинета – Александр Григорьевич, как и полагается радушному хозяину, встречает нас прямо на крылечке, под расколотой надвое табличкой «Средняя общеобразовательная школа-интернат для детей, лишенных попечения родителей». Он крепко сбит, пузат и коренаст. На нем черный рабочий халат, весь заляпанный краской. «Наверное, это тот самый чудак, что покрасил стены в такой уныло говенный цвет – с досадой думаю я. – Неужели нельзя было хотя бы ради нашего приезда расстараться и выкрасить интернат какой-нибудь более светлой и радостной краской?!».
Но Александр Григорьевич перебивает мои совершенно неуместные в подобном вертепе мысли: «Так, гаврики, что приуныли? Прощайтесь со своими старыми наседками (это он так обозвал детдомовских воспитательниц) и бегите знакомиться с новыми. И чтобы я вас здесь через две минуты не видел!». Мы со всех ног бросаемся в здание, где нас уже ждут местные надзирательницы. Наша жизнь в интернате началась…
Сопровождаемые взрослыми, мы поднялись на четвертый этаж, по которому уже бегали какие-то ребята, свезенные в эту школу из множества других детских домов. Все они вскоре должны были стать моими одноклассниками. «Дети, подойдите ко мне!» – раздался повелительный голос нашей новой воспитательницы, весьма тучной, не в меру упитанной женщины, очень похожей на домработницу из популярного советского мультфильма «Малыш и Карлсон».
«Дети, меня зовут Раиса Борисовна – почти ультимативным тоном заявила нам эта Фрекен Бок. – Повторяйте за мной по слогам: Ра-и-са Бо-ри-сов-на!». Казалось, ей доставляло большое удовольствие заучивать вместе с нами свое имя и отчество. Спустя несколько минут, вполне удостоверившись в том, что мы стали скороговоркой произносить все, что от нас требовалось, дотошная воспиталка прервала тренировку нашей памяти и, изобразив на своем лице некое подобие улыбки, изрекла: «А теперь моем руки и строимся на обед».
Но, прежде чем мы попробовали интернатской баланды, Раиса Борисовна коротко и очень энергично рассказала нам о тех порядках, которые она для нас установила: «Дети, зарубите себе на носу: отныне вы всегда и везде будете ходить исключительно строем! Любые передвижения по интернату – будь то столовая, баня или медпункт – только с моего непосредственного разрешения! Баловаться и шалить я вам не позволю – имейте это ввиду! За каждое нарушение вы будете наказываться, и наказываться очень строго!».
Ее речь сразу же отбила у меня весь аппетит перед едой. «Как же так, – думал я, – воспитатели, утверждая, что мы должны вести себя хорошо, в конечном итоге, делают нам только плохо, потому что в их понимании мы должны забыть про все радости озорного детства и просто сдохнуть от тоски – что же в этом хорошего?! Эти странные взрослые почему-то считают, что если дети проводят свой день счастливо – прыгают, бегают, играют – то они тратят время впустую и только из учебы и соблюдения режима можно извлечь хоть какую-то пользу для себя. Но ведь большей глупости и придумать нельзя!».
Но Раиса Борисовна не слышала этих моих горьких размышлений – она, еле сдерживаясь, чтобы не заругаться матом, выстраивала наш класс для похода в столовую. «Эй ты, мальчик, черт бы тебя побрал! Становись вот за этой девочкой. Ты что, идиот, русского языка не понимаешь?! Мозгой туды, говорю!» – это выражение означало у воспиталки, что каждый во время движения должен был смотреть в затылок впереди идущего и, таким образом, выдерживать общий строй. Наконец, ей удалось соорудить что-то, навроде траурной колонны – к тому времени мы уже, кажется, окончательно поняли, как нам с ней «повезло» и не обольщались насчет своего будущего. «Три четыре – на выход!» – громко рявкнула Раиса Борисовна и мы с кислыми рожами захваченных в плен солдат начали спускаться по лестнице в интернатскую столовую.
Трапезная, в которой столовались детдомовцы, представляла из себя довольно затрапезную общепитовскую столовку, отделенную от кухни длинной перегородкой с едва заметным окошком для выдачи блюд. В большом, тускло освещенном зале стояло где-то с полсотни столов, за каждым из которых, сосредоточенно орудуя ложками, разместилось по несколько воспитанников. Несмотря на такое большое количество детского народу, в столовой было на удивление тихо. Слышалось только дружное чавканье, перемежаемое звуками довольных рыганий и коротких реплик воспиталок, напоминающих ученикам: «Когда я ем, я глух и нем!».
Мы выстроились длинной очередью к раздаче и терпеливо ждали, когда, неприлично отожравшаяся на детдомовских харчах, повариха плеснет нам в тарелки немного супа. «Следующий! – кричит недовольная чем-то стряпуха, а ты уже должен занять свое место за столом и без промедления начинать уничтожать выданную тебе порцию, поскольку любая, даже не самая большая задержка, может стоить тебе целого обеда.
Где-то минут через десять Раиса Борисовна строго посмотрела на часы и зычно скомандовала: «Обед закончен. Встали и пошли!». Разумеется, ее нисколько не волновало, успел ли воспитанник «уговорить» все положенные ему
