Хоть неловко было докучать моей даме после прощания, но я урвал минутку и еду к ней, чтобы узнать: не был ли у ней мой несмысль или не слыхала ли о нем чего-нибудь от того, к кому его посылала.
Приезжаю и не застаю ее дома: говорят, она на целую неделю уехала к приятельнице за Сен-Клу.
Конечно, больше искать слухов было негде, и я помирился с той мыслью, что, вероятно, так завтра и уеду, ничего не узнав о Шерамуре. А потом, думаю, он, пожалуй, так и затеряется, и в сознании моем о нем останется какой-то рассучившийся обрывок… Будет и жалко и досадно всю жизнь воображать, что он по-прежнему все голоден и холоден и блуждает от одной скамьи до другой, не имея где выспаться.
Кто настоящий эгоист, кто с толком любит свой душевный комфорт, тот должен тщательно избегать таких воспоминаний. Вот почему, между прочим, и следует знакомиться только с порядочными людьми, у которых дела их всегда в порядке, и надо их бросать, когда фортуна поворачивается к ним спиною. Это подлое, но очень практическое правило.
И вот прошла последняя ночь, прошло утро; я сбегал позавтракать невозможными блюдами m-me Grillade, – все в чаянии встретить там Шерамура, и, наконец, за час до отхода поезда нанял фиакр, взял мой багаж и уехал.
Я знал, что приеду на амбаркадер рано; это мне было нужно, чтобы встретиться с земляком, с которым мы условились ехать в одном поезде, притом я хотел поправить свой желудок несколько лучшим завтраком.
О Шерамуре размышлять было уже некогда, но зато он сам очутился передо мною в самую неожиданную минуту, и притом в особенном, мало свойственном ему настроении.
Глава семнадцатая
Перед самым главным подъездом амбаркадера северной дороги есть небольшой ресторан с широким тротуаром, отененным пятью густыми каштанами, под которыми расставлено множество белых мраморных столиков. Здесь дают настоящее мясо и очень хорошее красное вино. Таких ресторанчиков тут несколько, и все они главным образом существуют на счет отъезжающих и провожающих; но самый лучший из них это тот ресторан с пятью каштанами, о котором я рассказываю. Тут мы условились встретиться с земляком, с которым хотели держать путь, и как сговорились, так и встретились. Комиссионер избавил нас от всяких трудов по сдаче багажа и покупке билетов, и мы имели добрый час досужего времени для последнего завтрака под тенью парижских каштанов. Мы заняли один столик, спросили себе бифштексы и вина и не успели воткнуть вилки в мясо, как на империале выдвинувшегося из-за угла омнибуса появился Шерамур, которого я издалека узнал по его волнующейся черноморской бороде и бандитской шляпе. Он и сам меня заметил и сначала закивал головою, а потом скоро соскочил с империала и, взяв меня за руку, сжал ее и не только подержал в своей руке, но для чего-то поводил из стороны в сторону и даже промычал:
– Ну!
– Да, – говорю, – вот я и уезжаю, Шерамур.
Он опять пожал и поводил мою руку, опять что-то промычал и стал есть бифштекс, который я велел подать для него в ту минуту, когда только его завидел.
– Пейте вино, Шерамур, – поднимайте прощальную чашу, – ведь мы с вами прощаемся, – пошутил я, заговорив in hoch romantischem Stile.[8]
– Могу, – отвечал он.
Я налил ему большой кубок, в который входит почти полбутылки, и спросил еще вина и еще мяса. Мне хотелось на расставанье накормить его до отвала и, если можно, напоить влагою, веселящею сердце.
Он выпил, поднял другой кубок, который я ему налил, сказал «ну», вздохнул, и опять поводил мою руку, и опять стал есть. Наконец все это было кончено, он выпил третий кубок, сказал свое «буде», закурил капоральную сигаретку и, опустив руку под стол, стал держать меня за руку. Он, очевидно, хотел что-то сказать или сделать что-то теплое, дружественное, но не знал, как это делается. У меня в груди закипали слезы.
Я воспользовался его рукожатием и тихо перевел в его руку двадцатифранковый червонец, которым предварительно подавил его в ладонь. Он почувствовал у себя в руке монету и улыбнулся, улыбнулся совершенно просто и отвечал:
– Могу, могу, – и с этим зажал деньги в ладонь с ловкостью приказного старых времен.
– Ну как же, – говорю, – расскажите, любезный Шерамур, каков вышел дебют ваш в большом свете?
– Где это?
– В посольстве.
– Да, был.
– Что же… какой вы там имели успех?
– Никакого.
– Почему?
– Я не знаю.
– Ну, шутки в сторону; рассказывайте по порядку: вы нашли кого нужно?
– Нашел. Я сначала попал было куда-то, где написано: «Извещают соотечественников, что здесь никаких пособий не выдают». Там мне сказали, чтобы смотреть, где на дверях заплатка и на заплатке его имя написано.
– Ну, вы нашли заплатку и позвонили.
– Да.
– Вас приняли?
– Да, пустили.
– И вы рассказали этому дипломату всю вашу историю?
Шерамур посмотрел на меня, как делал всегда, когда ему не хотелось говорить, и отвечал:
– Ничего я ему не рассказывал.
Но я не мог позволить ему так легко от меня отделаться и пристал:
– Отчего же вы не рассказали? Ведь вы же с тем пошли…
– Да что ж, как ему рассказывать, если он не вышел.
– Что это за мучение с вами: «приняли», «не вышел», – говорите толком!
– Лакей пустил и велел пять минут подождать. Я подождал пять минут, а потом говорю: пять минут прошло. Лакей говорит: «Что делать, – monsieur,[9] верно, позабыл». А я говорю: «Ну так скажи же своему monsieur, что он свинья», – и ушел.
Я просто глаза вытаращил: неужто это и все, чем кончилась моя затея?
– А что же вам еще надо?
– Шерамур, Шерамур! Злополучное и бедное создание: да разве это так можно делать?
– А как еще надо делать?
– Да вы бы подумали – ведь мы из-за этого подняли целую историю: впутали сюда светскую даму…
– А ей что такое?
– Как что такое? Она вас рекомендовала, за вас старалась, просила, а вы пошли, обругали знакомого ей человека в его же доме и при его же слуге. Ведь это же так не водится.
– Отчего – не водится?
– Ну вот еще: «отчего?» – не водится, а вдобавок ко всему, может быть, вы поступили не только грубо, но и совершенно несправедливо.
Шерамур сделал вид резкого недоумения и вскричал:
– Как это… я несправедливо сделал!
– Да; вы несправедливо сделали; этот чиновник в самом деле мог быть занят, мог и позабыть.
– Ну, перестаньте.
– Отчего?
– Какие у них занятия!
– У дипломатов-то?
– Да!
– А сношения?
– Все глупости.
– Покорно вас благодарю.
– Разумеется; у них жрать всегда готовое. Я, батюшка, проходил, сам видел: внизу там повар в колпаке, и кастрюли кипели. Чего еще: жри пока не надо.
Я дольше не выдержал, рассмеялся и приказал подать еще вина.
Шерамур осветился; он почувствовал, что его пытка кончилась: он опять изловил мою руку, помял ее, поводил, вздохнул и сказал:
– Бросим… не надо ничего.
– Это дело о вашей судьбе бросить?
– Да; какая судьба… Ну ее!..
– А мне, – говорю, – ужасно даже это ваше равнодушие к себе.
– Ну вот – есть о чем.
«Русский человек, – думаю себе, – одна у него жизнь, и та – безделица». А он вдруг оказывает мне снисхождение.
– Вы, – говорит, – можете, если хотите, лучше в Петербурге.
– Что это такое?
– Да прямо Горчакову поговорите.
– А вы думаете, что я такая персона, что вижу Горчакова запросто и могу с ним о вас разговаривать и сказать, что в Париже проживает второй Петр Иванович Бобчинский.
– Зачем Бобчинский – сказать просто, так, что было.
– А вы думаете, я знаю, что такое с вами было?
– Разумеется, знаете.
– Ошибаетесь: я знаю только, что вас цыгане с девятого воза потеряли, что вас землемер в тесный пасалтырь запирал, что вы на двор просились, проскользнули, как Спиноза, и ушли оттого, что не знали, почему сие важно в-пятых.
– Вот, вот это все и есть, – больше ничего не было.
– Неужто это так – решительно все?
– Да, разумеется, так!
– И больше ничего?
– Ничего!
– Припомните?
Припоминал, припоминал и говорит:
– Я у одной дамы был, она меня к одному мужчине послала, а тот к другому. Все добрые, а помогать не могут. Тогда один мне работу дал и не заплатил – его арестовали.
– Вы писали, что ли?
– Да.
– Что же такое?
– Не знаю. Я середину писал – без конца, без начала.
– И политичнее этого у вас всю жизнь ничего не было?
– Не было.
– Ну так вот же вам последний сказ: как вы себя дурно ни держали в посольстве, ступайте опять к этой даме и расскажите ей откровенно все, что мне сказали, – и она сама съездит и попросит навести о вас справки: вы, верно, невинны и, может быть, никем не преследуетесь.
– Нет; к ней-то уж я не пойду.
– Почему?
Молчит.
– Что же вы не отвечаете?
Опять молчит.
– Шерамур! ведь мы сейчас расстаемся! говорите: почему вы не хотите опять сходить к этой даме?
– Она бесстыдница.
– Что-о?
Я от нетерпения и досады даже топнул и возвысил голос:
