Жизнь Володи только-только начиналась, но она уже стремительно шла под откос. Неуправляемый, озверевший мальчишка вот-вот должен был превратиться в официально зарегистрированного несовершеннолетнего правонарушителя. Ждать оставалось недолго.
Глава 2
Воспитание в аду
К десяти-двенадцати годам образ жизни Владимира Муханкина вполне определился. Никому не подчиняясь и никого не боясь, он вёл полукочевую жизнь, то и дело исчезая из дома.
Я продолжал убегать из дома и домом своим считал землянки, которые рыл и жил в них. Там находили меня, и в лесополосах находили. Убегал я за сто километров в город Зерноград, и там меня ловили те, кто учился от колхоза в сельскохозяйственном училище. И через КПЗ милиции прошёл. Помню, в комиссии по делам несовершеннолетних работала Любовь Андреевна, если память не изменяет. Я её просил, чтобы она поговорила с родителями, чтобы они меня не били. А им было до лампочки. Так получалось, что где-то что-то случится, и бегут к матери, выговаривают, что кроме её сына никто не мог за ту или иную беду отвечать. И без разбора меня колошматили постоянно. Я уже, наверное, и привыкать стал к побоям и к тому, что меня ненавидят. Я как шакал жил: как где кому попадал на глаза, так меня и пинали. А пинали, били все, кому не лень.
До сих пор все вроде бы ясно. Но дальше следует вывод-добавление, требующий нашего особого внимания.
Я себе, помню, сделал землянку на кладбище, и там меня никто не находил. Это было самое надежное моё убежище в любое время года.
Характерное признание. Если Муханкин не вводит нас в заблуждение (а зачем ему, спрашивается это?), то выходит, что его некрофильские пристрастия заметно прогрессируют. Ему уже недостаточно выкапывать из земли зловонные кошачьи останки, а хочется подолгу находиться в средоточии трупных, кладбищенских запахов. Рассказчик, правда, не расшифровывает своих истинных мотивов, но, скорее всего, лишь потому, что недоучитывает степени сообразительности своих будущих читателей.
Вернемся, впрочем, к тому, как развивались события.
Потом перед спецшколой для трудновоспитуемых детей я связался с семьей алкашей, жившей в самом конце хутора, в последней хате. Кличка их была «Пастушка и пастух», и были у них сын и дочка. Их сын был моих лет (12 или 13 лет). Мы с ним лазили по погребам и воровали еду, самогон и кое-какие вещи. Какая-то бабушка увидела, как я, «Пастух» и его сын украли из её курятника кур, и заявила в милицию. Меня поймали и повезли в Зерноград. Взяли показания и отпустили домой.
Ездили мы на следствие с матерью. Потом был суд. «Пастуху» дали лет пять за все подряд, а меня и его сына начали готовить в спецшколу. Но сначала в горсовете была комиссия, и мать того пацана лишили материнства [т. е. родительских прав], а мою не лишили, но решили отправить меня на перевоспитание в спецшколу для трудновоспитуемых детей.
Помню, как за мной приехал в колхоз милиционер на мотоцикле. Нашли меня на колхозном элеваторе, где я отдельно от своего класса перебирал початки кукурузы. И отвез меня милиционер в Зерноградскую КПЗ, а оттуда в Зерноградский детприемник. Было мне 12 лет, а ростом я был немного выше метра. Метровая линейка была почти наравне со мной. В детприемнике я просидел долго, и, что характерно, он чем-то напоминал тюрьму. Для детей оттуда сбежать невозможно. Там были свои порядки и режим похлеще, чем в тюрьме. И наказания в форме побоев, и карцер были, и одежда, как в колонии.
Когда меня привезли в детприемник, то прошёл шмон медиков, как и в тюрьме. Подстригли налысо, для острастки «вступительную» прошёл в бане: сразу шнуром от электрообогревателя побили, переодели в х/б костюм не моего размера и отвели в общую для детей-подростков громадную камеру. Стены, правда, были белые, лавки стояли и столы, как в колонии в столовой, и впереди место для воспитателя и дежурных-вольнонаемных.
Кстати, из Зернограда меня в Ростов везли в воронке, как зэка. И большие железные ворота помню с глазком, которые открылись и закрылись за мной навсегда. Работа была там нехитрая: клеил я на коробки наклейки для будильников. Выгибал гвозди и собирал картонные ящики. Не сделаешь норму — наказание получишь. Контингент подростков был разный и многое, чего не знал я в свои 12 лет, увидел там, в детприемнике, и оттуда началось моё формирование личности. Во всяком случае, я так считаю.
На вопросе о воздействии на личность подростков нравов и порядков исправительно-трудовых учреждений для несовершеннолетних мы еще остановимся специально чуть дальше. То, что роль эта значительна и, к сожалению, в основном негативна, сомнения не вызывает. Редко кто из тех, кто попадает туда, убеждается в полезности и социальной значимости труда. Мало кто, начавший свой путь с хулиганства, разбоя или грабежа, приходит к добропорядочности и смирению, и на то есть свои причины. Наглые становятся обычно еще наглей, жестокие еще больше ожесточаются. Садисты зачастую совершенствуют приемы издевательств над более слабыми и сломленными индивидами. И все же… И все же вряд ли даже самая ужасная обстановка в исправительно-трудовом учреждении может существенно повлиять на повадки некрофила, готового обитать в землянке на кладбище или разрывать на части живое существо. Вряд ли она способна изменить сексуальную ориентацию взрослеющего человека, если в её основе лежит наслаждение от умерщвления себе подобных. Вряд ли она повлияет хоть сколько-нибудь на внутренний конфликт, обусловленный желанием отомстить матери или чувством неполноценности при сопоставлении с отцом. Велика, разумеется, роль внешних факторов, но они часто лишь подталкивают к тому, что уже заложено или сформировалось в душе человека.
Но вернемся вновь к заметкам Муханкина.
Между подростками были свои понятия арестантские, где была своя правда и где выживает сильнейший. Впервые я увидел, как пацаны находят жертву для полового удовлетворения и как формируются разные группировки.
Выделим особо упоминание «о жертвах полового удовлетворения». Оно, конечно же, не случайно. Возьмем его пока на заметку.
Шёл уже учебный год, когда меня привезли в спецшколу. Нас было человек пять, кого рано утром подняли и отвели в комнату, где лежали наши вещи. Мы переоделись в свою одежду и сдали казенную дежурному. Каждому из нас дали рюкзаки с чем-то тяжелым, привязали друг к другу веревкой и вывели с одной стороны детприемника на улицу. Нас приняли два милиционера и повели куда-то по улице. Воронком нас довезли до железнодорожного вокзала, там посадили в электричку, и мы поехали. Ехали весь день, а может, немного меньше. Где-то мы с электрички встали и добирались долго на попутных машинах. Как мне после пацаны объясняли, на дорогу деньги конвою даются, а они их не тратят на нас, а брали сухпаек по своему усмотрению, и он-то и лежал в рюкзаках.
Когда мы прибыли в село Маньково Чертковского района, нас сдали, как положено, дежурному по спецшколе. Нас развязали, и выяснилось, что в рюкзаках наших лежат кирпичи, и их мы тянули от самого Ростова, не снимая. Нас всех отвели на другую вахту, проходную в изолятор, и раскинули по камерам до следующего дня.
На другой день нас повели в кастелянскую, где мы свои вещи оставили, а получили казенную одежду, матрасы и все что положено иметь воспитанникам в том заведении.
Не знали, в какой класс меня определить, так как я не знал школьной программы и за третий класс. Из таких, как я, сделали объединенный класс, где надо было учить программу третьего и четвертого классов. И начались мои новые мучения. Режим дня расписан по минутам, и ни шагу влево-вправо.
В школе этой была заведена неведомо кем балльная система. За нарушение режима снималось с отряда до 25 баллов, а за что-то хорошее прибавлялись на отряд баллы. Нельзя было по корпусу бегать, быстрым шагом идти, быть где-то вне отряда, разговаривать в строю, столовой, умывальнике, на проверке, во время физзарядки, около санчасти, во время утренней и вечерней уборки помещений, в школе на уроках и на работе и так далее. Нельзя было рассказывать о домашних похождениях и о темах, приближенных к ним. Все нельзя, и за все наказание.
