язык не может произносить ее слов без того, чтобы не действовать на четыре стихии, не смущать небес, не волновать воздуха, не разделять земной утробы и не переменять цвета вод. Телесная и душевная радость достанется в удел всякому, кто откроет книгу с чистым сердцем, и кто ее узрит, тому нечего бояться внезапной смерти, как бы ни были велики его грехи». Пустынник был не только вознесен на третье небо; он удостоился даже того, чего не удостоился апостол Павел, – он видел Троицу и нашел возможным по этому случаю исправить сказанное апостолом Иоанном, который говорит, что для смертных очей немыслимо зреть Св. Троицу. Мы не говорим уже о том, что и принадлежности, которые были необходимы для письменного изложения легенды, были вручены Богом. Самый выспренний и преисполненный фантазии, но в то же время строгий отшельник не усвоил бы себе подобной чести. В прологе не видно и следов смирения и благоговения аскета. Не таково было бы произведение, написанное в отшельнической тиши с целью изобразить действительно, по мнению автора, представлявшееся ему видение или изложить религиозную легенду. Очевидно, что рассматриваемый пролог был составлен от начала до конца человеком, которому было необходимо во что бы то ни стало сообщить кредит своему вымыслу, – человеком, рассчитывавшим на эффект и желавшим поразить читателя картиной, подобной тем, которые нередки в большом романе о св. Граале. Написание пролога могло точно так же исключительно принадлежать богатому фантазией творцу большого Грааля, как и изобретение множества других эпизодов.
Таково впечатление, производимое на читателя прологом к роману о св. Граале, вследствие доверия к показанию которого составилась фабула о легенде VIII в., переданная у Гелинанда[42].
Помимо всего содержания пролога, недоверие в существовании основы для него в какой-нибудь легенде VIII в. возбуждают и другие обстоятельства.
Нет ни малейших следов, и с полной вероятностью можно отрицать особенную популярность и даже простую известность легенды о чаше Иосифа Аримафейского в среде членов бриттской церкви – в письменном ли изложении или в устных пересказах, до XI столетия.
Сказание, подобное сказанию о Граале, мог составить в Англии в период от начала XI в. до Мапа разве какой-нибудь гластонберийский монах. Но автор романа, к которому принадлежит пролог, говорит, что латинская легенда, послужившая ему оригиналом, была найдена им в Солсбери, да и все произведение Мапа обличает пользование не Гластонберийской легендой[43]. Поэма де Борона, которую Вильемарк считает обработкой легенды, изложенной отшельником[44], служит также подтверждением, что сказание о Граале, которое было под руками у писателей романов, вращалось пред появлением последних не в этой мнимой галльской редакции.
Ниже мы постараемся, кроме того, показать, что у Мапа или вовсе не было никакой латинской легенды, или была такая, которая не имела ничего общего с галльским преданием.
Итак, нельзя сказать, что авторы романов о св. Граале пользовались сказанием о нем, составленным бриттским отшельником в VIII столетии: свидетельство об этом сказании не имеет значения.
Вид руин аббатства Гластонбери в 1900 г.
Могут сказать, что галльские поверья о сосуде, приводимые у Вильемарка, могли лечь в основу романов и без такого сказания, – иным каким-нибудь путем: они могли уцелеть не только до VIII века, но и до позднейшего времени. Относительно сказки о Передуре Вильемарк и прибегает к такого рода предположению.
Но рассмотрим самые поверья: действительно ли они древнее романа о Граале и на самом ли деле в них встречается прототип последнего?
Более древние из галльских преданий о сосуде – такие, которые могли предшествовать мнимой легенде VIII века, Вильемарк видит в песнях Талиесина, относимых им, как и другими крайними кельтофилами, к VI столетию.
Но возражения, выставленные беспристрастной критикой последнего времени против такого хронологического определения, остались без опровержений, песни Талиесина и фабулы о нем, наравне с произведениями других бардов VI в., потеряли значение памятников такой ранней поры, и нет оснований думать, что бриттский анахорет VIII в. мог иметь пред собой то, что встречается в «Мабиногионе» о Талиесине. Принятие для этого «Мабиногиона»[45] и приписываемых Талиесину произведений более древней, чем они сами, основы не исключает возможности изменений и интерполяций в древних рассказах. В истории Талиесина, как она дошла до нас, нельзя не отметить влияния астрологических бредней[46].
По словам Вильемарка, «сосуд бардов, прославленный и воспетый в VI в., становится темою большого количества народных галльских легенд».
Вильемарк указывает на два из них. О второй он прямо говорит, что она «была составлена в первые годы XII столетия, если не ранее»[47], хотя сам же отмечает в ней рыцарский и романический колорит.
Но нет права относить и эти легенды в теперешнем их виде ко времени до появления романов. Уже издательница «Мабиногиона» леди Шарлотта Гест заметила распадение «Мабиногиона» на два разряда: древнейший и позднейший. В последнее время некоторые ученые указывают даже источник для сказки о Передуре – в романе[48]. И в самом деле, романы весьма скоро начали проникать к островным бриттам[49].
Обращаясь к самому сосуду, о котором говорится в приводимых Вильемарком легендах, мы замечаем, что сближение его с Граалем не имеет прочных оснований.
По словам Вильемарка, сосуд бардов носил имя, означающее то же, что и Грааль. Вильемарк указывает на то, что слово «per», встречающееся в памятниках поэзии, считаемых им произведениями бардов VI в., и означающее, по толкованиям словаря, дошедшего до нас в списке XII столетия, широкий сосуд, чашу, изъясняется в новейшем галльском словаре подобным же образом, как у Гелинанда изъясняется Грааль. Но это совпадение оказывается натянутым и выдуманным. Слово «per» означало преимущественно кухонный сосуд, в котором приготовляли что-нибудь[50], тогда как Граалем называлось, по словам Гелинанда, блюдо, на котором подавались изысканные кушанья у богачей. О форме pair бардов мы не имеем сведений.
Сближение свойств сосуда бардов и Грааля также не выдерживает критики. Сосуд Керидвен сообщал поэтическое дарование и знание – и только[51]. Всякий, имеющий понятие о романическом Граале, признает, что этого крайне недостаточно для отождествления pair Керидвен с Граалем, равно и той черты, что «края бардовского сосуда, как и Грааля, были украшены каймой жемчуга
