сама себя обеспечить, тогда и вернусь к клочкам надежд.
Кидаю взгляд на спящего дядю. В окно пробивается свет уличного фонаря. Интересно, почему Тихон сделал татуировки? Во сколько лет набил первую?
Закрываю глаза и вспоминаю, как дядя вел себя весь день. Ничего подозрительного он не делал. Говорит хорошо, дикция и вовсе отдельная тема. Так звучат дикторы новостей с подключенными микрофонами. А Тихону он даже не понадобился.
Может, есть еще причины ссоры мамы с семьей? Неужели только из-за меня она от всего отказалась? Мне обидно за то, как с ней поступил дед, но одновременно я горжусь ею. Мама умела постоять за себя.
Когда начинаю проваливаться в сон, слышу под боком тихие всхлипы. Продираю глаза, прислушиваюсь и приподнимаюсь на локтях. Сестра плачет, вытирая слезы.
– Плости, я тебя лазбудила, – мямлит она. Поколебавшись, тянет ко мне руки, и я обнимаю ее, как любимую плюшевую игрушку.
– Что стряслось? – шепчу ей в макушку.
– Мне плиснилась мама, – шмыгая носом, начинает Мила. – И она сказала, что больше никогда не плидет, а… а потом, что мы ей не нужны. Я ей не нужна!
– Тише-тише, – поглаживаю сестру по спине. – Это всего лишь дурной сон.
– Вела, она плавда уйдет?
– Нет, не уйдет. Просто… сохрани ее образ в голове.
– А к-как это сделать?
– Вспомни все хорошее, что связано с мамой, и мысленно собери это в сундучок. Тогда… воспоминания сохранятся в твоем сердце на всю жизнь.
Мила берет меня за руку, сжимает тонкими пальчиками и шепчет:
– Ты не влешь?
– Не вру.
– А ты сама так делала?
Киваю. Не буду же я объяснять ребенку, что никогда не смогу забыть последние семь лет и что у меня гораздо меньше счастливых воспоминаний, чем у нее.
– Холошо. – Мила устраивается под одеялом. Зажмурившись, она громким шепотом просит: – Не мешай, я буду собилать воспоминания.
Опускаю голову на подушку. За окном брезжит рассвет. Что ж, чем ближе день, тем ближе мы к дому дяди.
3
В пять утра меня будит дядя. Подскакиваю довольно бодро, но чувство, будто моргнула, а не поспала. Бессонные ночи оставляют тяжелый след не только в душе, но и на теле. Усталость и непринятый на ночь душ злорадно смеются надо мной.
– Позавтракаем и поймаем грузовик, – говорит Тихон.
– А почему нельзя было сделать это еще вчера? Для чего вся эта бессмысленная ходьба под палящим солнцем? – возмущаюсь, намазывая масло на хлеб для Милы.
Многие бытовые вещи настолько укоренились в моем сознании, что я их не замечаю. Просто делаю так же привычно, как дышу.
– Как я уже говорил, прогулка разгружает сознание.
– Ты что-то другое говорил…
Дядя улыбается и откусывает свой тост. Понятия не имею, где он достал тосты в такую рань, но спрашивать не собираюсь.
– Доверься мне.
Он кидает на меня взгляд полный надежды, а я лишь кривлю лицо и посматриваю на непривычно молчаливую сестру. Она сонно и редко моргает, потягивается, но не капризничает и завтракает. Значит, не заболела, а просто не в настроении.
Мы переодеваемся, дядя сдает ключи на ресепшене, и мы выходим в утреннюю прохладу.
* * *
Думаю о кошмаре, приснившемся Миле, и беру сестру за руку. Как только она почувствует себя защищенной, ей станет легче. Вспоминаю о лакомстве.
– Милка, хочешь «Милку»?
Она поднимает на меня печальные глаза и оживляется:
– Хочу.
Протягиваю Миле шоколадку. Она еще холодная, правда, наверняка не похожа на привычную плитку после вчерашнего путешествия в рюкзаке.
– Только если она будет на вкус плохая, не ешь.
Сестра кивает и понемногу откусывает шоколад.
– Вы неплохо ладите, – замечает дядя.
– Ну да, вроде того.
– А мы с Надей постоянно дрались.
Хмыкаю.
– Что? – щурится Тихон.
– Неудивительно. Ты такой занудный.
Он смеется, а мы с Милой переглядываемся.
– Ей со мной было несладко. Меня часто оставляли под ее присмотром.
– Как я тебя понимаю, – встревает сестра. Ее рот весь в шоколаде, даже кончик носа.
– Молчи, хрюшка. – Достаю салфетку и начинаю вытирать ей лицо.
Мила вырывается, выхватывает салфетку и с жаром заявляет, от переизбытка чувств оплевав меня шоколадными слюнями:
– Я сама могу!
Тоже вытираюсь салфеткой и качаю головой.
– Стала самостоятельной?
– Да!
– Ну, хорошо. Тогда следующую шоколадку покупай на свои деньги. – Разворачиваюсь и иду дальше.
Плохо, очень плохо манипулировать ребенком. Да еще и такими словами, как «шоколадка» и «деньги».
– Какая же ты плотивная, Вела! – пищит позади сестра. – Злючка!
Не оборачиваюсь. Я часто говорю что-нибудь не то и сразу же хочу извиниться, но гордость наступает на горло и запрещает. Приходится быть жесткой «злючкой».
– Не обижайся на сестру, – говорит дядя. – У нее сейчас трудный период.
– Ты пло месячные? – как можно громче спрашивает сестра.
Краснею. Нельзя же вот так спокойно говорить о таких вещах!.. Или можно?
– Нет. На плечах Веры лежит большая ответственность. Она отвечает не только за себя, но и за тебя.
– Так она это и ланьше делала…
– Раньше все было по-другому.
Глаза щиплет, ветер сдувает редкие слезинки, размазывая влагу по щекам. Да, раньше с нами была мама. Неважно, что она не могла о нас позаботиться; мы все равно оставались ее детьми. А теперь над нами всюду только бескрайнее пустое небо, и неизвестно, как сложится наша дальнейшая судьба.
Запрокидываю голову – пусть солнечные лучи высушат непрошеные слезы. Я не позволяю себе плакать при сестре. Даже сейчас, когда душа истерзана и вывернута наизнанку, слез не много. Есть что-то такое в моей голове, что не дает расклеиться. Внутренний держатель баланса.
* * *
Спустя несколько часов непрерывной ходьбы мы наконец делаем перерыв и прячемся под навесом остановки. За последние тридцать минут здесь не проехал ни один автобус, зато пролетали легковые автомобили и кроссоверы. В белом роскошном автомобиле замечаю семью, и мне становится завидно. Наверняка они сидят в своей коробке на колесиках, обдуваемые кондиционером, и не обливаются потом, как мы.
– Девочки, сейчас самое время сходить по делам, – говорит дядя.
– По каким делам? – невинно интересуется Мила.
Хватаю ее за руку и отвожу в сторону. Она не сопротивляется, но несколько раз повторяет вопрос. Когда спускаемся, показываю ей на кусты.
– А-а-а, так вот что за дела.
Мы возвращаемся под навес. Дядя стоит у дороги с вытянутым пальцем.
– А что он делает? – спрашивает Мила.
– Голосует.
– Но он же молчит? – изумляется она.
Смеюсь.
– Что смешного? – в шутку обижается сестра.
– Ну, это так называется.
– А можно мне тоже так сделать?
Задумчиво кошусь на дорогу. Машин поблизости нет, людей тоже. Мы
