окну и прислушался. Тишина. Вгляделся через щель. Две разные луны висели над деревней. Одна ярче, другая бледная, будто стеснялась. Их света хватало, чтобы различать дорогу и тёмные пятна домов, но не хватало, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Подошёл к двери и остановился на пороге. Скрип сейчас был бы громче крика. Я нажал на доску осторожно, нашёл тот угол, где петля не стонет, и открыл дверь ровно настолько, чтобы протиснуться.
Шаг. Ещё один.
Почва под ногами была мягкая, тёмная. Я шёл перебежками, приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. Переоценил я то, насколько мне стало легче.
Самое глупое сейчас, что я крался не от зверя, а от людей.
Центр деревни был пуст, и посреди торчал камень. Эта штука здесь давно. Её вбили в землю ещё до моего рождения, и старики говорили: «он пришёл из руин», словно это что-то объясняло.
Огляделся, чтобы убедиться, что никто не видит. У этого камня было правило, о котором никто не говорил вслух, но все знали. Пустой может смотреть, может таскать камни, может получать по рёбрам, не имеет права касаться святыни грязными руками.
Я усмехнулся.
Права… У меня за два года нет ничего, кроме обязанностей. Я коснулся груди. Под пальцами бился новый ритм. Приблизился к камню, слушая всё вокруг.
Вытер влажную ладонь о штаны и опустил её в углубление. Камень был ледяным. Он тянул тепло из кожи, будто пытаясь забрать то, что у меня появилось. Я не отдернул руку, заставляя себя ждать. Секунда, вторая. Под пальцами ничего не происходило.
Уже успел подумать, что артефакт не работает с теми, кто был пустым, но потом под ладонью будто что-то дрогнуло. На камне проступил след.
Не яркий, не ожог, как у сильных. Скорее пятно — тёмное, размытое, будто влажная грязь, но это был след. Настоящий. Камень признал меня.
Я медленно убрал руку и наклонился, чтобы рассмотреть. Пятно держалось и не исчезало сразу.
Теперь главное понять. Я лихорадочно перебирал в памяти все, что видел у других. Моя кайма была нечеткой. Не как у сильных, и уж точно не выжженная метка, как у Эира. Это просто мокрое пятно. У пацанов, что только-только пробудились, след был бледным и исчезал почти сразу. У тех, кто был на третьей ступени, он темнел и держался дольше. У меня… держится, но без каймы.
Я даже воззвал к небесам, чтобы это была третья ступень. Не потому что люблю мечтать, а потому что это уже сила, с которой ты не падаешь от первого удара. Это шанс не выключаться после пары ударов в живот. Это возможность таскать камни и не умирать от голода.
Снова приложил ладонь, чтобы убедиться. След вышел таким же. Отступил на шаг и посмотрел вокруг. Тишина всё ещё держалась. Пятно на камне медленно тускнело. Камень показал только одно: я между первой и третьей.
И это злило, потому что артефакт проверяющего показывал ступень точно. Без «примерно» и «возможно». И, если верить разговорам взрослых, он видел ещё что-то… Какие-то признаки, особенности зерна, то, что наши даже не понимают.
Ещё раз посмотрел на след, запоминая его форму, чтобы потом узнать её. Повернулся и ушёл так же тихо, как пришёл.
С этой ночи я начал считать время иначе. Не днями, а тем, как быстро зарастают синяки.
Прошла неделя моего «выздоровления» с момента, когда я упал.
Проснулся сам и раньше обычного. Стоило лишь захотеть, и тело послушалось. Как бы мне это помогло в последние два года. Голова ясная, словно и не спал. За заколоченными досками одно солнце уже поднялось, второе — только показало край.
Спустил ноги с лежанки и подтянулся. У меня ничего не тянуло и не болело. Ощущение весьма странное. Наверное, впервые за последние два года… со мной всё хорошо.
Встал и направился к кадке с водой, умылся и только сейчас понял, что не поморщился от холода. Зачерпнул поглубже и снова обдал лицо, странно… Холод ощущаю, но он не причиняет боли или неудобства.
Остановился около стола, которым я уже не пользовался. Он был чистым, и на нём даже стояла тарелка. Марта убралась и принесла свою глиняную посуду, мою всё забрали, когда родители исчезли с артефактом деревни.
Она даже сделала то, чего я от неё точно не ждал: грызлась с Таримом из-за меня. Громко, открыто, с угрозами: «Или дайте ему отлежаться, или добейте». Прямо под моим окном, когда он пришёл вытащить меня на работу. Мать Айны прошлась по старейшине, не выбирая слов, и он почему-то уступил. Эх, жаль, что я не видел его рожу в тот момент.
Марта приходила каждый день: проверяла повязки, прикладывала свои травы, будто я вот-вот развалюсь. Кажется, она даже не заметила, что я поправляюсь слишком быстро, или сделала вид, что не замечает. Заодно приносила по лепёшке из грым-травы и бульон из горького корня. Пахло так, будто землю собирали ложкой, но я ел всё.
Скорее всего, она таскала травы тайком. Узнай Тарим, что Марта тратит грядки, пусть и бесполезной травы, на сына воров — их семье пришлось отвечать. Зачем она рискнула? Из-за памяти о маме? Нет, этого слишком мало. Из-за собственной злости на старейшину? А может, она должна?
Независимо от этого, я каждый раз её благодарил и пообещал молчать о её помощи. И долг я обязательно верну. Постараюсь как можно быстрее.
Удивляло только одно — её взгляд. Словно ей самой противно, что она вообще обо мне думает. Ругается, морщится, будто к шмыжьему помёту прикоснулась, но всё равно лечила и кормила, в первые дни так вообще с ложечки.
Я шагнул к крючку, где висела куртка отца. Накинул её на плечи, подкатал рукава. Тело пружинило, мышцы забыли тяжесть последних двух лет. Ещё раз проверил своё зерно.
Сегодня первый день с моей увеличенной нормой — целых десять камней. Мне не терпится проверить, что изменится в работе после того, как у меня появилось зерно. За дверью висела неестественная тишина: никаких ударов и криков.
За эти дни ко мне ни разу не пришли. Эир с его прихлебателями, не стучали по утрам. Скорее всего, Тарим приказал, чтобы отстали, пока я выздоравливаю. Вот только я уверен, что стоит мне появиться в деревне и всё начнётся снова.
Дёрнул засов и вышел наружу, солнце тут же ударило по глазам. Стоял несколько минут и привыкал к свету после темноты дома. Раннее утро, охотники уже ушли, другие возвращались с ночи, женщины торопились
