полковой дамой, с которой вместе обманывает ее чахоточного и ревнивого мужа, играет в штосс и все чаще и чаще тяготится и службой, и товарищами, и собственной жизнью».
Подпоручик Ромашов, как известно, не выдержал поединка с пошлостью.
А подпоручик Арсеньев, хотя так и не добрался до Академии Генерального штаба, все-таки выстоял, вышел из схватки победителем.
Время, проведенное в Ломже, стало серьезным испытанием для двадцатичетырехлетнего Арсеньева. Он мог легко поддаться дурным соблазнам, скиснуть, как говорят, закоснеть в заштатных службистах. Этого, к счастью, не произошло. И то, что он так и не успел подготовиться в Академию Генерального штаба, — совсем не беда. Натура будущего путешественника жаждала иного поприща, он не плыл по течению, не поддавался засасывающей трясине мелочей жизни, и власть призвания все увереннее брала в нем верх над всеми искушениями.
Поступить в академию, дабы выбраться из Ломжи, — дело, в конце концов, обычное: очередная ступенька служебной карьеры. Арсеньев же, оставаясь человеком своей среды, всегда, с детства, как уже говорилось, отклонялся от протоптанных путей — и скорее неосознанно, чем вполне сознательно. Такова участь всякого истинно талантливого человека, действующего вразрез со «здравым смыслом». Арсеньев был подпоручиком, мелкой сошкой, тянул, как все, лямку службы, ничем внешне не выделялся, однако имел некое неосязаемое преимущество перед другими — имел призвание, и оно хранило его нравственно.
Среди персонажей купринского «Поединка» встречается некто подполковник Рафальский, «которого в полку, шутя и, конечно, за глаза, звали полковником Бремом». Служил он небрежно, постоянно получал разносы, и всю свою любовь, все сбережения отдавал «птицам, рыбам и четвероногим, которых у него был целый большой и оригинальный зверинец». Разумеется, над Рафальским посмеивались и считали его чудаком.
Неизвестно, как относились в гарнизоне к Арсеньеву, но у него тоже водился «зверинец». Он устроил у себя в квартире террариум, и там жили змеи, жабы и ящерицы. Террариум пользовался популярностью, во всяком случае у детей. Квартиру украшали чучела птиц и зверей, на стенах висели коробки с жуками и бабочками. Арсеньев собирал гербарии и специально занимался арахнологией — наукой о паукообразных. Иногда ему удавалось выезжать с конной командой на охоту в Беловежскую пущу. Иногда они с женой выбирались в Червонный бор, неподалеку от Ломжи, на этюды — он по-прежнему любил рисовать.
Жизнь текла однообразно.
Весной 1896 года Арсеньева командировали в предместья Варшавы «для обучения саперному делу». Через два месяца он вернулся в полк.
Служил Арсеньев добросовестно, офицером слыл аккуратным, и в январе 1898 года его назначили делопроизводителем полкового суда, иначе говоря — писарем.
С такой жизнью можно было свыкнуться, смириться, а можно было и взбунтоваться, броситься хоть на край света.
Давние же мысли о Восточной Сибири по-прежнему не покидали Арсеньева, бередили ему душу.
Сибирь в то время представлялась российскому обывателю далекой и жутковатой страной. В русском государстве она всегда была на особенном счету: ее необжитые просторы, дикая природа, ее вольные нравы, тронутые влиянием каторги, издавна влекли к себе людей одержимых — тех, для кого были тесны пределы закоснелой Европейской России.
Арсеньев изучал «Историю русской этнографии» А. Н. Пыпина и, несомненно, знал все перипетии многовекового покорения Сибири, которое началось чуть ли не в XI веке. Несколько столетий, особенно после походов Ермака, предприимчивые казацкие атаманы со своими ватагами, мореплаватели и партии промышленников шаг за шагом на громадных пространствах вплоть до Камчатки продолжали «исторический труд русской народной колонизации». В середине XIX века был окончательно разрешен «амурский вопрос»: Невельской твердо доказал, что устье Амура, амурский лиман вполне доступны для судоходства, что Сахалин не полуостров, как считали в Европе, а остров, и что весь этот край — Приамурье и Приморье — Россия должна по праву навсегда признать своей принадлежностью. С этого момента резко возросло внимание к Амуру и Уссури. Сюда потянулись переселенцы. Администрация забайкальского генерал-губернатора Н. Н. Муравьева послала сюда своих чиновников, все чаще стали появляться здесь путешественники и натуралисты: край требовал рабочих рук, хозяйского глаза и тщательных географических и экономических исследований.
Но если берега Амура еще были как-то изведаны, то Уссурийский край оставался абсолютно незнаемой землей. Видимо, не случайно Пржевальский в 1867 — 1869 годах именно в эти места совершил свое первое в жизни путешествие.
Будучи в Ломже, Арсеньев интересовался «Сборниками географических, топографических и статистических материалов по Азии», которые выпускал Главный штаб; внимательно читал «Описание Амурской области», составленное в 1894 году по поручению министра финансов Григорием Ефимовичем Грум-Гржимайло, — он хорошо знал Григория Ефимовича по рассказам его брата; и, конечно же, постоянно обращался к «Путешествию в Уссурийском крае» Пржевальского, впоследствии Азадовскому не однажды приходилось слышать от самого Арсеньева, как он называл эту книгу своей настольной.
Пржевальскому в Уссурийском крае бросились в глаза контрасты: страна, лежащая на одной широте с северной Испанией, южной Францией, южными областями России, имела климат совершенно иного склада, природу «роскошную», сплошь и рядом поражала «в высшей степени оригинальной смесью форм, свойственных как далекому северу, так и далекому югу». В уссурийской тайге можно было встретить ель, обвитую виноградом, грецкий орех рос рядом с кедром и пихтой, след соболя попадался на одной тропе со следом тигра.
Заметил Пржевальский и контрасты другого рода. Легко, казалось бы, доступные богатства края не шли впрок насильно загнанным сюда забайкальским казакам. «Не говоря уже про какое-нибудь довольство жизни, большая часть из них, — писал Пржевальский, — не имеет куска хлеба насущного»; нищете сопутствует «крайняя деморализация населения, самый гнусный разврат и апатия ко всякому честному труду». Иной случай — крестьяне, добравшиеся сюда по своей воле, или староверы, искавшие спасения от религиозных притеснений: эти держали здесь крепкое хозяйство, старались жить дружно, хранили стародавние моральные устои и обосновывались в новом крае прочно и навсегда. Живи здесь, где хочешь, говорили крестьяне, паши, где знаешь, лесу тоже вдоволь, рыбы и всякого зверя множество, «а, даст бог, пообживемся, поправимся... так мы и здесь Россию сделаем».
Пржевальский много размышлял о будущем Уссурийского края, о том, как «сделать здесь Россию» строил разные прогнозы: предвидел, например, быстрый рост Хабаровки, но ошибался, отдавая предпочтение Посьету перед Владивостоком; вел перепись казаков; интересовался жизненным укладом аборигенов; предлагал радикальные меры относительно заселения приморских земель. При всем своем восхищении краем он ничего не приукрашивал — ни походных трудностей для путешественника, ни местных нравов, ни суровых, непривычных условий для тех, кто добровольно отважится перебраться сюда из центральной России.
Это была первейшая забота края — грамотные, инициативные и стойкие люди, не корыстью одержимые. Книга
