В межвоенные годы много и на разный лад рассказывали о том, как Уинстон Черчилль отправился в Мюнхен повидаться с Гитлером. Будущий премьер Великобритании принадлежал тогда к оппозиции в палате общин и проявлял немалый интерес к карьере «коричневого демагога». До встречи, однако, не дошло, хотя Гитлер принял многих видных британских политиков, в том числе бывшего премьера Дэвида Ллойд-Джорджа. Отчет этого английского политика о его беседе с вождем НСДАП открыл впоследствии гитлеровской дипломатии двери даже в королевский дворец Великобритании. Неудачная миссия Черчилля в «коричневый дом» должна была иметь какие-то последствия, раз уж в своих мемуарах, написанных после второй мировой войны, Черчилль решился вернуться к этой теме.
Вот что он написал в первом томе своих воспоминаний, озаглавленном «Надвигающаяся буря», появившемся в Бостоне в 1948 году в издательстве «Хофтен Миффлин К°»:
«Летом 1932 года в связи с моими занятиями историей жизни принца Мальборо (прадед Черчилля. — Авт.) я посетил старые поля сражений на его ратном пути в Голландии и Германии. Наша семейная группа, в которую входил также проф.,[7] путешествовала по следам воинственного принца, по дорогам его славного похода от Нидерландов до самого Дуная, причем Рейн мы пересекли недалеко от Кобленца. Проведя день на полях сражений под Бленхаймом, я отправился в Мюнхен, где задержался почти на неделю.
В гостинице «Регина» некий господин представился одному из членов нашей группы. Это был Ганфштенгль (Путци); он много говорил о фюрере, с которым, по всей видимости, продолжал поддерживать очень близкие отношения. Поскольку он казался интересным и разговорчивым парнем, прекрасно изъясняющимся по-английски, я пригласил его пообедать с нами. Ганфштенгль весьма любопытно рассказывал о деятельности и планах Гитлера. Он производил впечатление завороженного. Вероятно, у него было поручение сблизиться со мной. Он прямо из кожи лез, чтобы произвести на меня как можно лучшее впечатление.
После обеда он сел за фортепьяно. Он сыграл и спел нам несколько песен так превосходно, что доставил нам большое удовольствие. Казалось, он знает все английские мелодии, которые я любил послушать. Ганфштенгль умел держать себя в обществе. Тогда он был, как это теперь называется, любимчиком фюрера. Он заявил мне, что я должен познакомиться с ним, и нет ничего легче, как это (то есть встречу) устроить. Гитлер ежедневно в пять часов заходит сюда в гостиницу и наверняка будет очень рад такой встрече.
У меня тогда не было никаких национальных предубеждений против Гитлера. Я мало что знал о его доктрине, как и о его прошлом, и почти ничего — о его характере. Я больше всего уважаю людей, которые защищают свою страну и после ее поражения, пусть даже они и принадлежат к противоположному лагерю. Гитлер, конечно же, имел право быть германским патриотом, если он того хотел. Я всегда стремился к тому, чтобы Англия, Германия и Франция сдружились. Разговаривая с Ганфштенглем, я мимоходом бросил: «Почему ваш фюрер так рьяно настроен против евреев? Я могу отлично понять, что он выступает против евреев, которые сделали что-нибудь дурное или ведут себя непатриотично; я могу также понять, если против них выступают, когда на том или ином участке они хотят перехватить власть, но какой смысл преследовать людей только за их происхождение?»
Ганфштенгль передал это Гитлеру. Наутро он пришел к обеду, был серьезен и сказал, что из встречи с Гитлером, которую он хотел устроить для меня, ничего не выйдет, ибо Гитлер сегодня днем в гостиницу не придет. После этого я больше не видел Путци, хотя мы еще несколько дней провели в гостинице «Регина». Вот так Гитлер потерял единственный шанс познакомиться со мной. Когда он потом стал всесильным, я получил от него несколько приглашений. К тому времени, однако, столько всего произошло, что приглашений этих я принять не мог».
Это все, что рассказал Уинстон Черчилль в своих записках о межвоенном двадцатилетий.
Откровениям Черчилля посвящает Ганфштенгль в своих мемуарах целую главу. Случай в Мюнхене он возвел в ранг проблемы. Ничего удивительного, если вспомнить, что, бежав от Гитлера (в 1937 г.) в Швейцарию, он, когда началась война, перебрался в Лондон и тут вопреки ссылкам на знакомство с Черчиллем был интернирован как германский подданный. Долгое время Ганфштенгля содержали в плохих условиях, и кто знает, чем закончилось бы это интернирование, если бы его под стражей не выслали в лагерь в Канаде, откуда его вытащил давний приятель по Гарвардскому университету Франклин Д. Рузвельт.
И потому, вспоминая мюнхенский эпизод 1932 года, Эрнст Ганфштенгль свою первую встречу с будущим британским премьером рисует в ином свете. Прежде всего он опровергает утверждение Черчилля о том, будто они случайно встретились в мюнхенской гостинице. Все было обговорено с сыном Черчилля Рандольфом, который работал тогда корреспондентом «Дейли мейл» в Берлине. Определена была и цель свидания: Уинстону хотели дать возможность познакомиться с Гитлером и побеседовать с ним. «Я более чем уверен, — пишет Путци, — что Уинстон Черчилль специально ради этого приехал в Мюнхен, ибо встречу (с Гитлером. — Авт.) в Берлине организовать из-за предвыборной кампании (в рейхстаг. — Авт.) было бы сложно».
И Далее: «Говоря без обиняков, не Гитлер выразил желание познакомиться с Черчиллем, а этот последний выказывал интерес к беседе с руководителем антикоммунистической НСДАП. Желание понятное, если вспомнить об откровенно враждебном отношении Черчилля к коммунизму…»
Ганфштенгль пишет, что о приезде Черчилля в Мюнхен он узнал из телефонного разговора с Рандольфом, как это было условлено еще в Берлине. Путци только утром вернулся из утомительной предвыборной поездки с Гитлером, невыспавшийся и небритый. Рандольф сказал, что они остановились в гостинице «Континенталь» (а не в «Регине», как пишет Черчилль) и что он и семья Черчиллей ждут Ганфштенгля к обеду, надеясь, что, как и было договорено, он приведет с собой Гитлера.
— Я согласился на это с условием, что позвоню еще раз, ибо чувствую себя хуже некуда… — продолжает Путци.
Убедившись, что Гитлер уже в «коричневом доме» Ганфштенгль без доклада зашел в кабинет фюрера.
— Простите, что врываюсь к вам пулей, но весть, с которой я пришел, так лакома, что я хотел бы сразу же, еще с пылу с жару, подать ее вам на стол. Мистер Черчилль-старший, разумеется — мне только что сообщил об этом его сын, — находится в Мюнхене и хочет с вами познакомиться. Меня просили прийти с вами к нему отобедать…
Гитлер листал какие-то бумаги, не скрывая, что он в плохом настроении, и состроил такую мину, будто услышал кошмарную весть.
— Зачем? И какой из этого будет толк? Вы разве не видите, что я теперь занят? Да и о чем вообще мне говорить с этим Черчиллем? К тому же я ведь не знаю английского.
— Но послушайте, — подал голос Путци, — с ним же так легко говорить, скажем, об искусстве, политике, архитектуре, о чем захотите. А для перевода у вас есть я. Черчилль — один из самых влиятельных людей в Англии, и однажды он опять окажется в правительстве. Вы обязательно должны его повидать!
Гитлер, однако, заупрямился. Он привел тысячи оговорок, как всегда, когда опасался, что ему не по плечу беседа с политиком крупного калибра. Он не страшился толпы, но боялся собеседников, до уровня которых не дотягивал. Путци настаивал на своем, особенно ему не хотелось ударить в грязь лицом перед Черчиллем: «Тогда, может, вы приедете в гостиницу после обеда, когда атмосфера станет попроще и все пойдет как по маслу?»
Но Гитлер не согласился и на это. Он отговорился необходимостью готовить доклад.
Итак, Ганфштенгль отправился на встречу с Черчиллем в одиночестве. Рандольфу он сказал, что, возможно, Гитлер придет после обеда. Соврал он так, на всякий случай, ибо Гитлер был непредсказуем и мог ни с того ни с сего объявиться в гостинице.
Стол был накрыт на десять персон. За ним — леди Клементина, жена Уинстона, их сын, лорд Камроуз, издатель «Дейли телеграф», Сара Черчилль и проф. Линдеманн. Ганфштенгля посадили между супругами Черчилль. Описывая этот обед, Ганфштенгль признает, что Черчилль коснулся вопроса об антисемитизме Гитлера, добавив, что, «может, поначалу он и хорош, да не хорош как привычка».
После обеда Черчилль закурил свою непременную сигару и налил рюмку любимого коньяку. Вот тут-то Черчилль и выдвинул свою идею:
— Мистер Ганфштенгль, что думает ваш шеф о союзе Германии с Францией и Англией? («Его интересовал тогда, — замечает сегодня Путци, — антикоммунистический альянс в Европе».)
— А что будет с Италией? — с подковыркой спросил Ганфштенгль.
— Нет, только не это, — уклонился от прямого ответа Черчилль. — Когда клуб слишком разрастается, он перестает быть клубом. А я полагаю, о таком клубе стоило бы, однако, подумать.
