Он открыл ворота и оказался на чисто выметенной тропинке, ведущей мимо овощных грядок, пока пустых. Зашагал по двору.
Она не двигалась. На ней было простое, выгоревшее платье с большим передником. Ни накидки, ни шляпки, несмотря на прохладный ветер. Светло-каштановые волосы убраны с лица в простой узел на затылке, но несколько прядей выбились и развевались на ветру.
Она была высокого роста, какой он ее помнил, с хорошей фигурой. И все той же гордой дочерью священника. Она стояла, выпрямив спину, вздернув подбородок, с бесстрастным лицом.
Поэтому он сразу понял, что она не забыла. В восемнадцать лет он был несчастным, неуверенным, сбитым с толку мальчишкой, который все еще не нашел своего места в жизни. Ему наконец разрешили вернуться домой, когда умерла мать, но он обнаружил, что это не его дом и никогда им не был. Он наивно рассчитывал на радушный прием, полагая, что люди вместе с ним порадуются переменам в его жизни и будут чувствовать вину, что когда-то отвергали мальчишку и его мать. Он готов был простить всё и всех. Но он встретил сдержанность и подозрительность, а иногда даже открытую враждебность. Только Алед и Марджед вели себя иначе.
Марджед. Она была прелестна в шестнадцать лет. Красива и умна. Она играла ему на арфе, пела, и в нем возродились воспоминания об Уэльсе, о музыке этого края. Она улыбалась ему, бродила с ним по холмам, держала его за руку и даже целовала. Случилось неизбежное — он влюбился в нее по уши. Ему так не хватало любви.
Очень не хватало. Однажды днем, на холмах, он повел себя как полный идиот — повалил ее на землю, облапил, пытаясь залезть под юбку дрожащей неопытной рукой. Через секунду голова его гудела от громкой оплеухи, а Марджед убегала прочь. На следующий день, когда он отправился в дом священника извиниться, она обошлась с ним так холодно и с таким высокомерием, что его одолели ужас и смущение. Окончательно оробев, он обращался в разговоре исключительно к пастырю, как будто ее вообще рядом не было, и только один раз, когда священник отвернулся, окинул ее фигуру долгим, вялым и дерзким взглядом. Это была маска, за которой он спрятал всю свою боль, вину и неуверенность. К этой маске он прибегал, когда общался с деревенскими жителями, если не считать Аледа и Марджед. А. теперь эта маска понадобилась и при встрече с Марджед.
Потом он вернулся в Лондон. С тех пор они с Марджед не виделись. А сейчас ее взгляд говорил, что она ничего не забыла. И наверное, не простила, хотя прошло уже десять лет и за эти годы она, должно быть, поняла, что тогда он был неуклюжим щенком.
Он остановился, не дойдя до нее нескольких шагов. Отметил, что она теперь совсем взрослая. И еще красивее, чем была девочкой.
— Марджед, — тихо произнес он.
Она ждала его. То есть не совсем так. Просто знала, что он приехал в Тегфан в воскресенье, а раз Тайгуин и все земли вокруг принадлежат ему, то он может зайти в любое время. Она подготовилась к этой встрече. Подготовилась, чтобы не быть застигнутой врасплох.
И все же, когда она подняла взгляд от старушки Нелли и увидела, что он тихо и неподвижно стоит у ворот, ей показалось, будто кто-то очень сильный ударил ее кулаком в живот.
Герейнт открыл ворота без приглашения — ему оно было не нужно — и вошел во двор, медленно зашагал по дорожке прямо к ней. Она смотрела, как он приближается, не в силах остановить его, не в силах шевельнуться. Он был одет, как, наверное, одевались английские джентльмены, состоятельные и модные, — такие сюда не захаживали. На нем были длинный темный плащ с пелериной и цилиндр, который он снял. Под плащом она разглядела темный фрак, темно-зеленый жилет и белую рубашку с крахмальным воротником и темным шейным платком. Ноги обхватывали узкие брюки. К костюму нельзя было придраться.
Да и к нему самому тоже. Он стал еще выше на несколько дюймов. В восемнадцать лет он был стройным, изящным юношей. Стройность он сохранил, но теперь это был мужчина, а не мальчик. Широкий в плечах и груди. Узкий в талии и бедрах. Его темные волосы были гораздо короче, чем в детстве. В восемнадцать лет у него была непослушная грива, а сейчас волосы, сохранившие былую густоту и непокорность, были умело подстрижены. Голубые глаза, казалось, стали еще ярче.
Лицо изменилось. Это уже было тонкое лицо мужчины. Аристократа. Красивого, сурового, безжалостного. Наверное, улыбка на таком лице появлялась редко, а скорее всего вообще не появлялась. Это было строгое, холодное лицо, никогда не выражавшее сильных чувств. В этом человеке ничего не осталось от большеглазого, смелого, добродушного сорванца, каким он был двадцать лет назад.
Она ненавидела его так сильно, что даже сама удивлялась. Она ненавидела его, потому что когда-то любила и вела себя как последняя дура. Потому что он высокомерно и жестоко показал ей, какая пропасть существует между ними. Потому что он в ответе за смерть Юрвина. Потому что теперь он пришел разыгрывать из себя хозяина — именно это злило ее больше всего. Потому что он граф Уиверн. Потому что он Герейнт Пендерин. Потому что она по-глупому влюбилась в него в шестнадцать лет и потому что даже тогда — особенно тогда — любовь приносила страдания. Потому что, хотя она и была готова к его приходу, ее передник был перепачкан, волосы растрепал ветер, а на рукаве платья сидела заметная заплата. Потому что ей было уже двадцать шесть.
Она ненавидела его.
— Марджед, — тихо произнес он.
Он раскатисто произнес «эр» в ее имени, как это делали валлийцы. И само имя произнес правильно. И все же даже по одному слову стала очевидной его английская выучка. И вообще как он смел обращаться к ней по имени? Она миссис Эванс для чужих людей, а он был чужак. Хотя, конечно, он ведь граф Уиверн, а она всего-навсего арендует у него ферму и платит ему ренту вместе с церковной десятиной. Он ставил ее на место, причем очень решительно, тем, что зашел во двор без приглашения и обратился к ней по имени.
Что ж, ладно.
Держа спину по-прежнему прямо и вскинув подбородок, она согнула колени в глубоком книксене, подхватив юбку по бокам.
— Милорд, — произнесла она, намеренно заговорив по-английски, — какая честь.
Выражение его лица не изменилось. И все же она была уверена, что он понял — ее покорная почтительность не более чем насмешка.
Он понял, что началось сражение.
Как же она его ненавидела!
Он был нежеланным визитером. Об этом говорили ее взгляд и каждый жест. Неловкий книксен и первые слова, произнесенные по-английски, чего он никак не ожидал, лишь подтвердили его догадку. До этой секунды он не подозревал, как сильно надеялся, что она забудет о его глупом поступке десятилетней давности. А может быть, уже забыла. Наверняка забыла. Просто обстоятельства изменились. Все-таки прошло десять лет. За эти годы она успела выйти замуж и овдоветь. А он теперь граф Уиверн. Если она думает, что он изменился, то не ошиблась.
