Тогда я организовал групповую терапию для таких больных. И произошло вот что: я увидел, что одновременно с тем, как люди овладевали умением жить со своей болезнью, у них невероятно повышалась способность управлять общим состоянием своей жизни. Я видел людей, справлявшихся со своими конфликтами, а затем вдруг их опухоль уменьшалась или исчезала.
Это были явления, с которыми я никогда прежде не сталкивался. Я был изумлен. И как врач я чувствовал себя при этом некомфортно. Им становилось лучше, а я не пошевелил и пальцем.
Но они сказали мне: «Будьте терпеливее, доктор. Вы научитесь. Вы даете нам надежду. Вы даете нам способность управлять. Мы начинаем чувствовать себя лучше. Нам становится лучше».
Вопрос. Почему вы принимали это с таким трудом?
Д-р Сигел. Вам следует вспомнить, что медицина ориентирована на неудачников. Мы имеем дело только с теми пациентами, которым не становится лучше. Те же, кому становится лучше, несмотря на плохие прогнозы, к нам не возвращаются. И именно этих пациентов мы на самом деле должны изучать.
Однажды, когда я произносил речь, ко мне подошел мужчина и протянул мне карточку. На ней было написано: «Десять лет назад ваш коллега оперировал моего отца. Мне сказали, что у него был рак поджелудочной железы и он должен был умереть через шесть месяцев. Мне нужно было пойти домой и подготовить семью к его смерти. Я этого не сделал. Я никому не сказал. Мой отец только что отпраздновал свой 85-й день рождения. Моя мать сияла, глядя на него».
Я вернулся в отделение и извлек из нашего архива карточку этого мужчины. Моей первой реакцией была мысль: возможно, в то время могла быть какая-то ошибка в диагнозе. Но нет, по всем показателям он должен был умереть десять лет назад. Я говорил всему отделению: «Вы только посмотрите! Разве это не чудо? Мистер Джонс жив! А мы-то считали, что он умер, потому что он так и не вернулся больше в отделение». Понимаете, никому из нас и в голову не пришло, что можно прийти в дом мистера Джонса, постучаться в дверь и спросить его: «Мистер Джонс, мы предполагали, что вы скончались десять лет назад. Почему вы не умерли? Что вы сделали, чтобы излечиться от рака?» Никто до этого не додумался.
Когда рак исчезает
Вопрос. Так как же медицинская профессия объясняет подобные случаи?
Д-р Сигел. Они трактуют их как медицинские аномалии. Еще был случай, когда я получил записку от онколога. В ней говорилось: «С Роуз все поразительно хорошо. Ее опухоль пропала».
Я знаю Роуз. Я знаю, почему исчез ее рак. Роуз привезли в дом престарелых умирать. Ей там было очень плохо. Там не прислушивались к ее нуждам. И тогда вместо того, чтобы пассивно смириться со своим положением, она восстала и устроила в доме престарелых революцию. Она вернулась домой, и ее рак исчез.
Я приведу вам другой пример: я знаю женщину, у которой была опухоль с метастазами в брюшной полости. Ее подвергали всевозможным видам лечения – химиотерапии, лучевой терапии, хирургическому вмешательству, но рак невозможно было остановить. Она покинула больницу и уехала в дом своей дочери – опять-таки в ожидании смерти. Несколько месяцев спустя она вернулась в наше отделение, чтобы проверить состояние здоровья. Мой коллега обследовал ее и обнаружил, что опухоли нет. Он позвал меня. Он сказал: «Эй, тебя подобные штуки интересуют». Я пришел и попросил ее: «Айрин, скажите ему, что вы сделали». И Айрин сказала: «Я поехала домой, решила жить до ста лет, а моими проблемами пусть занимается Господь».
Вопрос. Разве это так легко?
Д-р Сигел. Это вовсе не легко. Если бы я сказал пациентам: «Если вы хотите поправиться, то у вас два варианта – вы можете изменить ваш образ жизни или сделать операцию» – большинство ответило бы: «Оперируйте. Это не так болезненно».
Когда я впервые начал сеансы групповой терапии, я разослал сто писем раковым больным, приглашая их на встречу и предлагая научить чувствовать себя лучше и жить дольше. Я искренне рассчитывал, что приедет множество народу. Появились всего двенадцать человек. Всего двенадцать из ста захотели принять участие в собственном выздоровлении. Видите, насколько это на самом деле трудно.
Неординарный пациент
Вопрос. Это были именно те люди, которых вы называете «неординарными пациентами»?
Д-р Сигел. Да. В общей сложности я выяснил, что из числа всех людей, страдающих хроническими или тяжелыми заболеваниями, примерно 12–15 процентов – это те самые неординарные, или выживающие, пациенты. Это те люди, которые, сталкиваясь с болезнью, по собственной воле берут ответственность на себя и соответственно переориентируют свою жизнь. Они также хотят участвовать в собственном выздоровлении, то есть объединиться с доктором, составить лечащую команду и привлечь все доступные ресурсы (медицинские, психологические, духовные и т. д.), чтобы увеличить свои шансы на исцеление. Это люди, которые действительно хотят бороться за свою жизнь.
Однако большая часть людей – от 50 до 60 процентов – довольствуются тем, что снимают с себя ответственность и полностью отдаются на волю врача. Их позиция такова: «Вы врач. Это ваша профессия. Вот вы обо мне и заботьтесь».
Затем идут еще 20 процентов, которые счастливы умереть, потому что их жизнь разрушена. Для них рак – это самый легкий выход из положения. Конечно, они не собираются признаваться в этом друзям или родственникам. Если вы спросите их, как они поживают, они, естественно, не скажут: «Спасибо, очень стараюсь помереть». Но я смотрел им в лицо и спрашивал напрямую: «Вы пытаетесь умереть?» И многие из них отвечали честно, потому что они знали, что мне известна правда. А известна она была мне потому, что они уклонялись от лечения или сторонились людей, которые предлагали им помощь.
Вопрос. Вы говорите, что шанс выжить при заболевании раком зависит в той же мере от нашей установки, как и от степени серьезности болезни?
Д-р Сигел. Да, абсолютно верно. Я обычно могу определить, какую позицию человек занимает по отношению к своей болезни, задав ему четыре простых вопроса: вы хотите прожить до ста лет? Что означает для вас ваша болезнь? Зачем вам нужна ваша болезнь? Что произошло за год или два до того, как вы заболели?
Первый вопрос – «Хотите ли вы прожить до ста лет?» – дает мне представление о том, насколько человек чувствует, что управляет своей жизнью, и заглядывает ли он далеко в будущее. Второй вопрос – «Что означает для вас ваша болезнь?» – говорит мне о том, видит ли человек свое заболевание как испытание, через которое надо пройти, или как непреодолимую преграду – смертный приговор.
Иногда я также могу выяснить, связана ли эта болезнь с какими-то значительными событиями в прошлом пациента. Например, у меня был пациент, у которого рак развился в возрасте шестидесяти лет, всего через несколько месяцев после того, как от рака умерла его сестра. В процессе моего с ним разговора он признался, что знал заранее о своей будущей болезни. Вероятно, в детстве он слышал от матери, что он вечно перенимает все от своей сестры. Он сказал, что его сестра, бывшая двумя годами старше его, постоянно заражала его простудой и детскими болезнями, которые она подхватывала в школе. Но слова его матери «ты вечно перенимаешь все от сестры» запечатлелись в его подсознании и остались с ним во взрослой жизни.
Третий вопрос – «Зачем вам понадобилась эта болезнь?» – говорит мне, служит ли заболевание какой– то психологической или эмоциональной цели. Может быть, это отчаянная мольба о любви и заботе? Или это сигнал организма, что вам нужно немного отдохнуть от работы или от обязанностей? Вы знаете, что мы даем людям «отпуск по болезни» и таким образом приучаем их болеть. Подсознание быстро усваивает, что оно может удовлетворить свои потребности, создавая болезнь.
Мой последний вопрос – «Что произошло за год или два до того, как вы заболели?» – позволяет пациенту понять, каким образом он мог способствовать собственному заболеванию. Примерно 90 процентов раковых больных, с которыми я встречался, как можно было удостовериться из их истории болезни, пережили какую-либо значительную перемену в предыдущие год или два своей жизни. Это мог быть такой сокрушительный удар, как смерть ребенка или супруга – новая область медицины, психонейроиммунология, показывает, что такие события подавляюще действуют на иммунную систему. Но это также может быть и позитивная перемена, вроде переезда в новый дом, появления ребенка или смены работы. То есть это такие перемены, по поводу которых вы бы сказали либо «Какое чудо!», либо «Какой ужас!».
Жизненные перемены и рак
Вопрос. Это очень сильно напоминает известную шкалу измерения стресса («Жизненные события») Холмса – Рея, в которой различным жизненным переменам (как негативным, так равно и позитивным) приписывается рейтинг с учетом вероятности того, что за ними последует заболевание. Как по-вашему, эта шкала обоснована?
