Альварес благодарно кивнул и повернулся к Хуаресу:
— Что вы скажете, дон Бенито?
Хуарес, все это время молчавший, обвел взглядом сидевших за столом. Лицо его было спокойно. Казалось, его совершенно не трогало то, что происходило перед ним. Казалось, он не понимал, что за этим застольным спором, за сарказмами Окампо, нервностью Прието, скорбной выдержкой Комонфорта маячила грядущая кровь, толпы разъяренных людей, разоренная и разочарованная Мексика.
— Если мы не договоримся, — тихо сказал он, — последствия могут быть прискорбны.
Альварес кивнул.
— Я готов к компромиссу, — сказал Комонфорт.
— Вечная беда всех модерадос, — ответил Окампо.
Прието безнадежно махнул рукой.
Хуарес помолчал.
— Нас может спасти только одно, — спокойно сказал он наконец. — Поступки. Повторяется старая история — мы взяли власть и начали говорить вместо того, чтобы действовать… Мы говорим о завтрашнем дне. Давайте подумаем о сегодняшнем. Мы должны, прежде чем приступить к дальнейшим свершениям, закрепить то, что уже достигнуто.
— Что же вы предлагаете? — хмуро спросил Комонфорт.
— Мы должны показать нашим противникам, что мы готовы к действию, и мы должны показать народу, что мы помним о нем. Мы обещали стране свободу и равенство. Мы не можем сегодня дать ей заслуженную свободу. Ее призван дать конгресс. Но мы обязаны дать равенство. Это сразу поставит сознание нации вровень с ходом событий. Мы должны издать закон об отмене привилегий духовенства и офицерства. Народ узнает, что все несут равную ответственность за свои действия. Мы должны немедленно декретировать отмену привилегий. Тогда мы сможем идти дальше. Что вы думаете об этом, дон Игнасио?
Комонфорт расправил плечи и глубоко вздохнул.
— Я думаю, — сказал он, глядя прямо перед собой, — я думаю, что Мануэль Добладо, которого я с таким трудом уговорил признать наше правительство и главенство сеньора Альвареса, поднимет против нас северные штаты. Вот что я думаю, мой дорогой друг, дон Бенито.
СПЕКТАКЛЬ
14 ноября 1855 года армия генерала Альвареса, президента Мексиканских Соединенных Штатов, вступила в столицу республики.
23 ноября правительство обнародовало закон об отмене фуэрос — привилегий духовенства и офицерства. Отныне оба сословия потеряли право судиться в церковных и военных судах, которые упразднялись, и оказались подотчетными судам общим — гражданским. Это лишало священников и офицеров возможности безнаказанно презирать гражданскую власть. Отныне все граждане республики были равны перед законом…
А все жители столицы почувствовали себя равными перед тем грозным призраком сокрушения устоев, который вошел в Мехико вместе с пинтос — воинами Альвареса, партизанами Южных гор.
Притихшие и подавленные обыватели Мехико смотрели на низкорослых индейцев с их старыми ружьями, пиками и мачете, бродящих по городским улицам с неподвижными лицами, но с детским любопытством в глазах.
Смятенные и взволнованные жители столицы осторожно приходили на главную площадь посмотреть на отборный отряд, охранявший теперь президентский дворец, и вполголоса рассказывали друг другу о дикости и свирепости, с которой люди Альвареса вели себя на войне…
И даже бедняки, сотнями вступавшие в Национальную гвардию нового правительства, относились к пришельцам с подозрением и опаской.
Все ждали грабежей, насилий, разрушения… Дни проходили за днями. «Варвары Юга» вели себя спокойно. Но напряжение не спадало. Воины Альвареса были здесь чужими. Столица не желала принимать свободу из этих рук.
25 ноября Хуарес стоял перед президентом в его кабинете, а Альварес, с трясущимися от обиды толстыми губами и налитыми кровью глазами, говорил:
— Зачем они устроили этот спектакль? Чтобы посмеяться надо мной? Я их не просил, актеры сами упрашивали меня прийти в театр. Зачем? Чтобы мы с вами сидели в ложе, а вокруг было пусто? Я понимаю, почему не пришли эти сеньоры, которые тоскуют по Санта-Анне… Но почему не пришел Комонфорт? Почему он не пришел? Я считал его своим другом. Он что, забыл, что без меня Санта-Анна раздавил бы его, как лягушку! Если бы я не дал согласия на «план Аютлы» — где бы он сейчас был, дон Игнасио? В Новом Орлеане или на Кубе? Где угодно, только не в Мехико! Кем угодно, только не военным министром! Почему он так поступает со мной?!
Хуарес пожал плечами.
— Он запутался. У него слишком много других друзей, которые шипят ему в уши, что мы дурная компания для него, человека из хорошей семьи и политика высокой щепетильности.
— Почему он не говорит мне это прямо?
— Надо отдать должное дону Игнасио, он — человек честный. Он все время говорит это нам, сеньор президент. Каждым своим словом, каждым выступлением на наших заседаниях он говорит — я люблю и уважаю вас, сеньоры, но мы — чужие. Вы просто не слышите этого, сеньор президент. А он — мучается. Ведь он вас любит.
Альварес сел и обхватил себя за плечи длинными худыми руками.
— Так что же, дон Бенито, хорошая это политика или плохая?
— Плохая, сеньор президент, ибо она не достигнет цели. Эти люди, и наш дон Игнасио в том числе, ошибаются, думая, что трудятся себе на пользу. Равно как они ошибаются, считая, что их польза совпадает с пользой Мексики. Они трудятся против Мексики и против себя.
— Что же делать?
— Я уже говорил вам в Куэрнаваке, когда подал в отставку сеньор Окампо. Я говорил вам — в отставку должен уйти Комонфорт. Окампо горяч и не всегда осмотрителен, но он знает, чего хочет. Комонфорт только думает, что знает. Он хочет вещей несбыточных.
— Я тогда ответил вам, дон Бенито, и сейчас отвечу — я не могу прогнать дона Игнасио. Мы вместе победили. Мы вместе должны управлять республикой. Если я попрошу его — он уйдет. Но его друзья с этим не примирятся. Я не хочу новой войны.
Прямые брови Хуареса поднялись.
— А вы уверены, дон Хуан, что войны не будет?
— Я не хочу, чтобы она была. Я сорок лет воевал. Я знаю, во что это обходится людям. Я не хочу!
На следующий день Хуарес встретился с Комонфортом. Они нравились друг другу, и Комонфорт неожиданно стал говорить Хуаресу «ты». Дон Бенито принял эту форму.
Они встретились в доме Комонфорта и некоторое время молча сидели в мягких креслах, куря светлые кубинские сигары.
— Я не честолюбив, — сказал Комонфорт, — я могу уйти. Но что будет после этого? Я по-прежнему предан генералу Альваресу, губернатору штата Герреро, вождю Юга. Он — великий человек. Я преклоняюсь перед ним. Я сделал все, чтобы убедить северян признать его. Боже, что мне пришлось вытерпеть от Добладо! Но теперь могу сказать тебе, что это было ошибкой. Это было необходимой ошибкой, да! В партизанской войне генерал не знает себе равных. Он честен, бескорыстен. Но он не может быть президентом страны, ибо принадлежит прошлому, Бенито, пойми! Герреро погиб не потому, что был плох. Нет, он просто занял не свое место. Я могу уйти. Но в стране тут же воцарится хаос. Неужели ты не понимаешь, что только надежда на меня удерживает умеренных от мятежа? Они мечтают, чтобы я устранил президента и занял его место. Я не говорю им «нет» только для того, чтобы удержать их от вспышки. Если бы я уступил Окампо — война уже началась бы! Что же ты еще хочешь от меня?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
