самый счастливый человек, которого я когда-либо встречала. О черт! Он забыл свой термос.
Я смотрю на высокий темно-синий цилиндр, стоящий у кофейника. Джона взял за правило брать его с собой по утрам, уходя на работу. Но, видимо, то, из-за чего они ссорились до моего прихода, отвлекло его.
– Иди, иди… – торопит меня Астрид. – Отнеси ему, пока он не улетел. Мы можем поговорить, когда ты вернешься. Например, о дате свадьбы, а? – Она показывает мне раскрытый журнал. – Возможно, у той, кто провела двадцать часов в пути, чтобы увидеть свадьбу своего единственного сына, было достаточно времени для кое-каких идей.
Слова Астрид звучат как предложение, но, судя по ее категоричному взгляду, садиться в самолет без окончательной договоренности она не собирается.
Бьерн бормочет что-то на норвежском, и его хриплый голос звучит не так музыкально, как голос Астрид.
Она забирает его тарелку и ставит в раковину.
А я наполняю термос Джоны черным кофе, радуясь предлогу выяснить, что тут произошло.
Глава 4
Когда я подъезжаю к ангару на зеленом снегоходе, который негласно стал моим, у него припаркован бордовый пикап Тоби. Теперь, когда рыболовный сезон закрыт, а гостиница Трапперс Кроссинг не принимает гостей, он может больше времени уделять ремонту старого самолета Фила и приезжает сюда с утра пораньше, пока в его мастерской, где он занимается техническим обслуживанием малолитражных двигателей, нет посетителей.
Когда я вхожу в боковую дверь, Тоби и Джона стоят возле бивера[2] 1959 года.
При моем появлении они синхронно оборачиваются.
– Ты забыл кофе. – Машу в воздухе термосом.
– Да. Я сообразил еще на полпути, но никак не мог заставить себя вернуться, чтобы снова возиться с ними.
Под «ними», я так понимаю, он имеет в виду Бьерна. Я бросаю на Джону неодобрительный взгляд, а затем переключаю внимание на грузного тридцатипятилетнего парня. Тоби стал моим самым первым приятелем здесь, когда мы только переехали в Трапперс Кроссинг в марте этого года, и я еще осваивалась в новом для меня месте.
– Не думала, что увижу тебя здесь, ведь сегодня рождественский ужин.
– Да. – Тоби почесывает коричневую щетину на подбородке.
В мае он снова побреется начисто, а пока та будет отрастать всю зиму.
– Я просто зашел проверить одну запчасть, которую ищу.
– Насколько длинный список поручений у тебя от Мюриэль?
Его лицо расплывается в широкой ухмылке, которая моментально придает его чертам мягкость.
– Две страницы. С обеих сторон.
И все же, я уверена, он не пожаловался бы, даже если его мать заслужила это. Он такой же добросердечный, как и его отец, и всегда готов прийти на помощь окружающим.
– Что ж, тогда удачи, – смеюсь я.
Он расплывается в улыбке.
– У нее есть список и для тебя, и он гораздо длиннее.
– Не напоминай мне, – стону я.
– Извини. Решил, что тебе нужно успеть подготовиться.
– Значит, к понедельнику она будет у тебя, да? – спрашивает Джона, возвращая разговор к теме самолетов.
– Сказали, что постараются доставить ее до начала бури. А как только получу этого малыша, сразу начну собирать. – Тоби похлопывает по разболтанному двигателю.
– Как думаешь, когда мы сможем снова поднять его в воздух?
Парень пожимает плечами.
– Трудно сказать. Насколько мне известно, кресла появятся только к концу января, но это, скорее, предположение, нежели факт. Но все остальное к тому времени уже должно быть готово, если не произойдет ничего неожиданного.
– Отлично. – Голубые глаза Джоны окидывают самолет: тот разобран на части и выглядит так, словно ему самое место на свалке. – А потом все, что ему потребуется, – свежий слой краски.
– Ты хочешь перекрасить его? – Тоби изучает корпус самолета, который, надо признать, в довольно приличном состоянии.
– В ярко-желтый, – без колебаний отвечает Джона. – Любимый цвет Рена. Не зря же нашего парня зовут именно так.
Если это не сентиментальность, то я не знаю, что. И это довольно нехарактерно для Джоны.
Я сокращаю расстояние между нами и обнимаю его за талию.
– Ему бы понравилось.
Он отвечает мне, крепко прижимая к своей груди.
В кармане Тоби пишит телефон. Он смотрит на сообщение, и по его тихому ворчанию понимаю, что это Мюриэль.
– Ну я пойду. Увидимся через несколько минут, да, Калла?
– Под звон колокольчиков. В буквальном смысле.
Волонтеры вечера в обязательном порядке должны надеть костюмы эльфов Санты. Свой я еще не видела, но Эмили предупредила, что звенеть он будет громко.
Выходя за дверь, Тоби посмеивается.
– Спасибо за термос. – Джона нежно целует меня в губы, а затем отстраняется. – Мне пора.
Но я обхватываю его руку, не давая сбежать.
– Не раньше, чем ты расскажешь, что это было в кухне. Почему они переезжают в комнату Агнес и Мейбл, если с гостевым домиком все в порядке?
Джона делает паузу.
– У моей мамы в прошлом году была тромбоэмболия легочной артерии. В августе.
– Это… плохо, да? – запинаюсь я.
На самом деле я даже не слышала о подобном заболевании.
– Это что-то связанное с легкими, верно?
– Да, закупорка. У мамы появились боли в груди, поэтому ее срочно отвезли в больницу и сделали все анализы. Нашли тромб. Довольно большой.
– Ей сделали операцию?
Джона качает головой.
– Я не знаю. Вроде бы в легкие ввели катетер, чтобы подавать лекарства для разрушения тромба. По-моему, это вполне смахивает на операцию, но мама сказала, что все время была в сознании. А затем назначили препараты для разжижения крови, поскольку она у нее быстро сворачивается. Так что разжижающие препараты ей, вероятно, придется принимать до конца жизни.
– Сейчас с ней все в порядке?
– Мама говорит, что да, но кто его знает. Она не сказала мне об этом, так что легко могла умолчать и о другом. – Джона мрачнеет. – Бьерн должен был мне позвонить.
– Похоже, она велела ему не беспокоить тебя.
– Да какая разница? Он должен был мне сказать. – Джона нервно расхаживает вокруг двигателя самолета. – Ведь я ее сын.
– Ты прав. Кто-то должен был сообщить тебе об этом. Но почему ты думаешь, что она решила скрыть от тебя операцию? Что бы ты сделал, если бы знал?
– Я бы поехал в Осло!
– Именно.
Джона останавливается, похоже, размышляя над моими словами.
– Я бы вылетел туда, как только мама сообщила мне об этом. Но тогда меня не было бы рядом с Реном в его последние дни. Или с тобой.
Не знаю, что сказать, чтобы смягчить отчаяние Джоны. Если бы на месте его матери оказалась моя мать или Саймон, я была бы в такой же ярости, как
