— Симпсон, это — мистер Гримсби, новый наставник Сильверстоуна. Проследите, чтобы он разместился удобно.
Эмили ощутила справа нечто огромное и темное, заслонившее ей ночное небо. Из тьмы возникла одинокая фигура, и краем глаза Эмили заметила, как светится белый воротничок.
— Да, ваша светлость, — произнес негромкий голос, чуть дребезжащий от старости. — Идемте со мной, мистер Гримсби.
— Я пошлю за вами утром, сразу после завтрака, и мы обсудим условия вашей работы здесь. — Внезапный порыв ветра отнес слова в сторону, но Эшленд не шевельнулся, ни на йоту не повысил голос. — А пока устраивайтесь в моем доме поудобнее.
— Спасибо, сэр. — Несмотря на ледяной ветер, щеки Эмили пылали.
— Иными словами, — вмешался Фредди, — вас отпускают на ночь, Гримсби. Будь я на вашем месте, уже помчался бы со всех ног. Собственно, я настолько гостеприимен, что, пожалуй, провожу вас сам. — Он взял Эмили за локоть.
— Фредерик. — Из уст герцога вырвалось только одно это имя.
Фредди остановился, не успев поставить ногу на землю.
— Да, отец?
— В мой кабинет, пожалуйста. Нам нужно кое-что обсудить.
Фредди отпустил локоть Эмили.
— Что именно, сэр?
— Фредерик, дорогой мой мальчик. Мы все сегодня вечером пережили много неприятностей. Мне кажется, кто-то должен за это ответить, а тебе? — Эшленд проговорил все это шелковым голосом, чуть повысив интонацию на последнем слове и превратив этим сказанное в вопрос, которого на самом деле не задавал. Эмили услышала негромкие хлопки, словно кто-то в нетерпении шлепал перчатками по ладони.
Она не решалась взглянуть на Фредди. Впрочем, она бы все равно его толком не разглядела, потому что луна снова скрылась за облаком. Но, несмотря на вой ветра, она услышала, как он сглотнул, и сердце ее сочувственно сжалось.
— Да, сэр, — покорно отозвался Фредди.
— На сегодня все, мистер Гримсби, — сказал герцог Эшленд.
Дворецкий отступил в сторону, гравий под его ногами многозначительно захрустел. Эмили повернулась и стала подниматься вверх по ступеням в сторону золотистого света, струившегося из холла. В Эшленд-Эбби.
Герцог Эшленд дождался, когда затихнут на лестнице шаги его сына, и позволил себе улыбнуться краешком губ.
Ну что ж, в конце концов вечер получился весьма занимательным. Нельзя отрицать, что время от времени ему необходимо слегка встряхнуться. В горле пророкотал смешок, стоило Эшленду вспомнить бедолагу мистера Гримсби — глаза расширены, бакенбарды трепещут, изящный кулачок ученого мужа притиснут к боку, а в другой руке воинственно торчит куриная ножка. Но характер у него есть. Гримсби подверг опасности себя, чтобы спасти Фредди, и больше Эшленду ничего о нем знать не нужно.
Он вышел из-за стола. На шкафчике у окна манил к себе поднос с одним пустым бокалом и тремя хрустальными графинами: с шерри, с бренди и с портвейном. В правой руке Эшленда, той самой, которой давно не существовало, запульсировало от вожделения.
Он мерными шагами пересек кабинет, взял левой рукой графин с шерри и наполнил бокал почти до краев. Единственный бокал спиртного каждый вечер — это все, что он себе позволял. Чуть больше, и он уже не сможет остановиться.
Первый глоток потек по горлу, приятно обжигая. Ноздри и губы трепетали, учуяв знакомый аромат и вкус — вкус облегчения. Эшленд закрыл глаза и впился пальцами в рифленые ромбы узора на бокале. Пусть шерри растечется по телу, наполнив все его пересохшие, ноющие трещины. Правая сторона лица расслаблялась, пульсация в отсутствующей руке ослабевала.
Как на него поначалу смотрел этот Гримсби. Эшленд почти забыл, какой эффект оказывает на непривычный глаз его изуродованное лицо. Сколько же это прошло времени с тех пор, как он встречался с совершенным незнакомцем, с человеком, не подготовленным заранее к этому уродству? Впрочем, Гримсби пришел в себя за долю секунды и держался вежливо. Отлично воспитан этот юноша. Возле кареты он не отводил глаза в сторону, не смотрел ни на землю, ни на свои руки, ни на поля шляпы Эшленда. Еще одно очко в пользу молодого человека. Очень может быть, что он подойдет. В конце концов всего каких-то несколько месяцев. Только несколько месяцев до экзаменов Фредди в Оксфорд, и Эшленду больше не придется заниматься поисками домашних учителей и привозить их в дом, в хорошо налаженную рутину с тем, чтобы через неделю-другую они паковали чемоданы и уезжали. Фредди уедет, потом, вероятно, на положенную неделю или две будет возвращаться на унылые болота, и на этом все закончится.
Герцог Эшленд наконец-то останется один. Никаких учителей; никакого Фредди с его распутным очарованием, в точности, как у его матери; никаких напоминаний о днях до отъезда в Индию простого немолодого лейтенанта, достопочтенного Энтони Расселла, оставившего дома красавицу жену, младенца сына и двух кузенов в полном здравии, стоящих между ним и герцогством.
Эшленд сделал еще глоток, на этот раз побольше, и отодвинул тяжелую бархатную штору. Окно выходило на север. При дневном свете вид бывает гнетущим сверх всякой меры; а сейчас там просто черно. Ветер дует непрестанно, все небо затянуло тучами, и луна больше не освещает ни траву, ни камни, ни те несколько потрепанных кустов, что когда-то образовывали некое подобие сада с этой стороны дома. В свой последний год Изабель одержимо трудилась над этим садом, нанимая уйму людей из деревни, чтобы придать ландшафту цивилизованный вид. Заказывала растения и статуи, устраивала навесы и ограждения против ветра, но все напрасно. Остались только статуи, как руины какого-то забытого римского города, да и те с отломанными конечностями, потому что ветер сбрасывал бедняг с пьедесталов.
Очень подходяще.
Еще глоток. Бокал почти опустел. Когда только успел? Остаток нужно растянуть подольше, делая крохотные глоточки.
Что бы Изабель подумала про юного Гримсби? Он бы ей понравился, решил Эшленд. Ей нравились молодые умные люди, а нет никаких сомнений, что Гримсби умен. Это видно по его большим глазам, спрятанным за очками. Что там писал Олимпия? Что не знает другого такого грамотея, сведущего в тонкостях латыни и греческого, как мистер Тобиас Гримсби, и математика у него тоже безупречна. Изабель, получившая хорошее образование благодаря взыскательной гувернантке, каждый день после чая приглашала бы Гримсби в гостиную. И с удовольствием поддразнивала бы его, выясняла бы его вкусы, мнение и семейную историю.
Изабель. Будь Изабель здесь, Эшленд уже поднимался бы вверх по лестнице в свою спальню. Нет, он уже переоделся бы в ночную рубашку и халат, отпустил бы лакея и вежливо постучался бы в дверь между их спальнями.
