доверчивость, нереализованные таланты, за то, чем стал к сорока – никем и ничем.
Его мучило ощущение, что он торчит инородным телом, смотрится нищим неудачником на фоне чужого неподдельного, непоказного, но слишком уж идеализированного, усредненного счастья «как из рекламы». Если раньше Амар не верил, что все счастливые семьи счастливы одинаково, то теперь убедился в этом лично. Чай и свежие булочки, тягучее солнечное утро и заботливая мать, подсовывающая то ему, то отцу еще горячие рогалики... те же запахи, тот же светлый кориандровый мед со сливочным привкусом, которого не было и быть не могло в южном Кенсингтоне, тринадцать лет и новая ракетка, все впереди, как, как можно было растратить это все, разменять на шелуху и фантики?..
Как болтовня переросла в салонную игру «Честный ответ», лелеявший свою тоску Амар не отследил и отвечал рефлекторно, пока не настала его очередь задавать хозяевам вопрос. Он весьма неоригинально поинтересовался любимым временем года – узнал, что у обоих это весна, - следующим вопросом услышал от Сибель «любимый запах», и неожиданно выдохнул:
- Дикий гиацинт. – И выволок, словно набухшую салфетку из раны, воспоминание о Ликии, о море, соснах, скальных некрополях и поле лиловых цветов; все то, что запретил себе знать двенадцать лет назад.
Должно быть, выглядел при этом не лучшим образом.
Хозяева переглянулись с милыми удивленными улыбками, но от комментариев воздержались. Хамади уже успел мысленно поблагодарить их за деликатность, и получил под дых вопрос Штааля: самый страшный звук.
Начальственная тварь, кажется, вычислила, что именно через аудиальный канал легче всего добраться до эмоций Амара, и вот, пожалуйста. Глупость как в спарринге, когда решишь, что противник уже отвязался и не будет добивать. Как же. Контрразведчик.
- Сирена детской «Скорой», застрявшей в пробке после теракта, - совершенно честно ответил гость.
- Горящая нефть, - сказала хозяйка, и Амар вцепился в поручни кресла, стараясь удержать на губах вызывающую улыбку прошлого ответа, но глазами все же спросил, и услышал то, чего не ожидал, но уже предчувствовал: - Пожар в Батмане.
Нелепое совпадение – Амар не хотел думать, что это розыгрыш или провокация, да и слишком часто сталкивался с тем, что the world is a bleeding village, - приклеило его к креслу и заставило сидеть, улыбаться, пить поданный прислугой ледяной шербет, ждать продолжения, и уже не мечтать о пластыре. За границами террасы его ждали санаторий в Ликии, поля цветущих гиацинтов, Ясмин, обстрел нефтеперерабатывающего комбината в Батмане, пятидесятиметровые факелы. Он не хотел туда. Не мог. Надеялся уже, что все похоронил под слоем лекарств, алкоголя и войны. Ее спасли, чтобы она промучилась еще три месяца. Он все-таки не сказал этого вслух.
- Да, понимаю... - выдохнул Амар, - Теперь моя очередь?
- Кажется, игра перестала быть игрой, - сказал Штааль. – Давайте прекратим.
Он хорошо и умно завел разговор об истории, искусстве, о классической европейской музыке – эта тема еще с конца 20-х вновь вернулась даже в самые патриотичные круги: чем дальше, тем чаще сторонники идеологии евразийства относились ко всему, что произрастало в культуре континентальной Европы, как к своему законному имуществу, которое необходимо высвободить из-под гнета истинного, заокеанского атлантического врага. Штаалю, впрочем, по тону и формулировкам было наплевать на пресловутое евразийство и возврат узурпированного наследия, что при его корнях было совершенно неудивительно – он уже рассказал, что его мать «прибалтийского происхождения» пела в анкарской опере, хотя рождение близнецов помешало ее полноценной карьере. Какой уж тут возврат наследия, что возвращать – то, что и так с тобой всегда?
Начальству явно не хватало компетентных собеседников, Амару – возможности отвлечься от недавнего ожившего кошмара, хозяйка явно могла бы участвовать в разговоре на равных, но слушала диалог словно дуэт, улыбаясь и едва не аплодируя звучанию, но не смыслу. Порой она ненадолго уходила, едва слышно шелестя полами верхнего одеяния, и возвращаясь, с едва заметной тревогой вглядывалась в лица мужчин: все ли в порядке. Эта очевидная ласковая забота странным образом не раздражала Амара, а успокаивала – а, впрочем, скорее дело было в том, что он извернулся и прилепил пластырь на локтевой сгиб. Штааль вроде бы ничего не заметил.
К обеду явились коллеги. Как Хамади уже узнал, подобные обеды с подчиненными шеф устраивал не реже раза в месяц, это считалось весьма полезной традицией. Гости – старший инспектор Ильхан, начальник технического отдела Саид Мендоса и Имран Максум, он же Двадцать Третий, - пожаловали с супругами и детьми. Дамы немедленно принялись шумно выражать друг другу свой восторг, дети образовали компанию. Оказалось, что у Ильхана с супругой это уже внуки. Оказалось, что Двадцать Третий женат на сказочной красоты тоненькой юной девочке, лет восемнадцати или двадцати. Оказалось, что девочке почти тридцать, и трое шумных погодков – ее. Оказалось, что супруга филиппинца Мендосы – глава столичного отделения Союза жен и матерей, известная общественная деятельница, притом одержимая матримониальным пылом: Сибель и Саид получили суровый выговор за то, что не предупредили о наличии такого замечательного холостяка; замечательный холостяк был просвечен рентгеновским взглядом и приговорен к немедленному знакомству с «достойной девушкой из хорошей семьи».
Все это лучшее общество смеялось, тискало детей, кудахтало, втягивало Амара в болтовню, потом разделилось на два, мужское принялось обсуждать рабочие и жайшевские сплетни, домашние дела и будущий обед. Женское, судя по голосам из соседней залы, обсуждало карьеры мужей и собственные, политику, воспитание детей и внуков и рецепты столь же усердно, так что разделение было чисто символическим, но очень удобным: Амар бы не вынес второго тура брачных инициатив Наргис-ханым. Особенно потому, что на волне торжества семейных евразийских ценностей – все плодились и размножались, вновь заселяя опустошенные прошлой войной земли, - инициативы выглядели соблазнительными. Даже захватывающими. Жениться, приходить в гости под ручку с девочкой-тростинкой или перехватчикообразной энергичной дамой…
Свихнулся, констатировал «жених». Свихнешься тут. И вот так каждый месяц?
Хозяин следил за ним ненавязчиво, но постоянно, и Амар чувствовал себя кошачьей игрушкой, на время оставленной под креслом, но не забытой, ни на минуту не забытой. Гость честно играл свою роль благодарного обласканного подчиненного, был вежлив и любезен даже с язвительным Имраном, и уже после роскошного обеда, когда мужчины уединились с кофе и наргиле, терпеливо глотал хорошо сваренный нелюбимый напиток.
Штааль, к его глубокому удивлению, делал то же самое, и выглядел как знаток и ценитель. Если он и не переносил кофе «на уровне запаха», то прекрасно это скрывал. Вообще
