Читаем без скачивания Процесс без срока давности - Сергей Эс

- В этом вопросе Сталин не всесилен, - продолжил гость понуро. - Я уже сказал, что после смерти Ленина я думал, что у меня развязались руки. Но тут в лидеры партии вышел даже не выпускник провинциального университета, а вообще слушатель духовной семинарии.

В глазах моего гостя опять что-то блеснуло.

- Ленин говорил, - произнес он спустя некоторое время, - что я никогда не учился диалектике. А когда ее изучал Сталин? Надо ли ее специально изучать, чтобы с таким успехом строить социализм, так безошибочно выдерживать курс? Да и у самого Ленина чисто теоретических работ было немного. Его диалектику надо выцеживать из огромного количества статей сугубо практического плана, написанных каждый раз на злобу дня. Его диалектика растворена в его практической деятельности. Быть может, так она и постигается – через практику. Она не сочиняется в голове, она рождается в муках реальных противоречий практики. Я же стал чистым теоретиком и отсюда моя схоластика, когда ты adbere se litteris (зарываешься в книги – авт.), когда ты вынужден работать с омертвленными схемами, когда за этим теряется связь с живой жизнью. Иная – по-настоящему ленинская стезя досталась Сталину. Мы как бы и дружили. Вместе со всеми я славословил ему, но гигантские успехи страны я никогда не относил на его счет. Да он талантлив, он самородок, но страна бурно развивалась, благодаря не ему, а общему импульсу, заданному Октябрем. Что же касается представлений о его всесилии, то отчасти мы сами изваяли из него божество. Была в этом конкретно-историческая необходимость. Если вы помните, он пришел к руководству партией, когда среди партийцев самые сильные позиции были у Троцкого. Последний был на несколько голов выше Сталина и со временем просто раздавил бы его. Сталину потребовалась наша поддержка. В пику Троцкому мы стали создавать вокруг Кобы ореол мудрого руководителя – преемника Ленина. Это было очень сложно сделать, поскольку Коба – не теоретик. Более того, у него как у грузина, порой возникали даже языковые проблемы. Русский язык для него ведь не родной. Его замедленная растянутая речь часто прикрывает тот факт, что он порой с трудом подбирает нужные слова. Поэтому, боясь восхождения Троцкого, мы старались изо всех сил, возвеличивая Сталина. С таким же успехом мы могли бы создать образ мудрого руководителя, отца всех народов из куклы. Со временем наше окружение вокруг Сталина распалось, я со своими теориями отошел в сторону и встал ему в оппозицию, но успехи социалистического строительства стали настолько ощутимы в народе, что связанная с ними машина возвеличивания Сталина начала набрать обороты сама. Ее маховик уже раскручивал сам народ. В итоге мы имеем два Сталина – его как такового и его образ вождя. Реальный Сталин – не гений, не всесильный, не жесткий и беспощадный, да, он очень умен и талантлив, он прост, незаносчив, стеснителен, и – не поверите – очень мягок. Если вы заметили, я нигде не называю прямо Сталина мудрым. Я говорю о мудрости его руководства. А это разные вещи. Руководство – очень широкое понятие. Мудрой является сама ситуация, мудрость заложена в самом процессе строительства социализма, запущенном действительным гением человечества – Лениным. Сталин лишь обеспечивает руководство этого процесса, ему хватает таланта не мешать, ему хватает выдержки не менять взятый Октябрем курс. Он не лезет с разными заумными псевдотеориями. В этом проявила себя мудрость Судьбы, которая такое тонкое дело дала в руки неамбициозному и неглупому политику.

А помиловать или приговаривать меня решает коллегия. Ее вердикт и определил мою судьбу. И уж коли так встал вопрос, назову вам ее членов поименно: Микоян, Берия, Ежов, Крупская, Ульянова, Хрущев.

Услышав от гостя эти фамилии, я сник. Для Крупской и Ульяновой Сталин – не такой уж большой авторитет, а Бухарину вряд ли они могли простить заносчивое поведение и выпад против Ленина в 1918-м году. Не случайно, наверное, обвинитель так упорно нажимал на малоправдоподобную версию о намерении Бухарина убить Ленина. Видимо, рассчитывал повлиять на эмоции этих двух женщин. Хрущев и Ежов – свою приверженность революции измеряли количеством репрессированных. Ежов позднее будет расстрелян именно за сотни тысяч загубленных жизней, а Хрущев – один из самых активных организаторов репрессий на местах, Сталину даже приходилось умерять его пыл. Микоян показал себя в истории, просто как пустышка. Берия… Вот Берия, сменив в тридцать восьмом году Ежова, остановит разгул репрессий, как соратник Сталина, он мог прислушаться к мнению вождя… однако в этой коллегии он был только один, кто мог бы возразить против смертной казни…

Из стенограммы.

Последнее слово Бухарина (продолжение).Я скоро закончу. Я, быть может, говорю последний раз в жизни…

Мы выступили против радости новой жизни с самыми преступными методами борьбы. Я отвергаю обвинение в покушении на Владимира Ильича, но мои контрреволюционные сообщники, и я во главе их, пытались убить дело Ленина, продолжаемое Сталиным с гигантским успехом. Логика этой борьбы со ступеньки на ступеньку спускала нас в самое черное болото. И еще раз доказано, что отход от позиции большевизма есть переход в политический контрреволюционный бандитизм. Теперь контрреволюционный бандитизм разгромлен, мы разбиты, раскаялись в своих ужасных преступлениях.

Дело, конечно, не в этих раскаяниях и, в том числе, не в моих личных раскаяниях. И без них суд может вынести свой приговор. Признания обвиняемых необязательны. Признания обвиняемых есть средневековый юридический принцип. Но здесь налицо и внутренний разгром сил контрреволюции…

Но, конечно, не Микоян, Хрущев, Крупская и другие выносили на самом деле ему приговор. Их голосами эпоха – та эпоха назначала моему ночному гостю наказание…У меня же в голове вдруг засели слова гостя о том, что Сталин был мягок. Согласитесь, очень необычное представление. Я на какое-то время задумался. Возможно, поначалу так оно и было. Он и в последующем мог остаться мягким, но не могла быть мягкой та эпоха. Это была эпоха ожидания грозной, ужасной войны, она предполагала жесткие шаги от любого человека, она не могла так просто прощать раскаявшихся и очистившихся. И готовясь к войне, система безжалостно отсекала опасные, смертоносные для себя элементы. Жестким было само время.

Из стенограммы.

Последнее слово Бухарина (заключение).

Я a priori могу предполагать, что и Троцкий, и другие мои союзники по преступлениям, и II Интернационал, тем более потому, что я об этом говорил с Николаевским, будут пытаться защищать нас, в частности, и в особенности меня. Я эту защиту отвергаю, ибо стою коленопреклоненным перед страной, перед партией, перед всем народом. Чудовищность моих преступлений безмерна, особенно на новом этапе борьбы СССР. Пусть этот процесс будет последним тягчайшим уроком, и пусть всем будет видна великая мощь СССР, пусть всем будет видно, что контрреволюционный тезис о национальной ограниченности СССР повис в воздухе как жалкая тряпка. Всем видно мудрое руководство страной, которое обеспечено Сталиным.

С этим сознанием я жду приговора. Дело не в личных переживаниях раскаявшегося врага, а в расцвете СССР, в его международном значении.

- Арестованный на выход!

Резкий голос разбил вновь накатившее забытье.

Вот теперь точно всё!

Тело опять стало ватным. Человек в косоворотке с большим трудом оторвал взгляд от стенки, где еще зыбко просматривалась быстро растворяющаяся кровать… невесть откуда взявшаяся.

За окном уже не слышался лай собак. Собственно, его никогда здесь и не было. Он попал сюда вместе со сном, вернее, с незнакомцем, который привнес его с собой из далекой, неизвестной эпохи.

Не было никакой мысли поиграть в апломб в последние минуты жизни. Например, взять и педантично поправить постель. Нет! Судьба медленно повела его к финалу.

Там, за открывшейся дверью – длинный коридор с тусклыми лампочками. Почти год он ходил по нему на допросы. Сейчас он снова пойдет, машинально рассматривая растущие на полу и тут же растворяющиеся тени. За его спиной закроется одна дверь, прозвенят ключи… другая, прозвенят ключи… третья… Сегодня каждая закроется за ним в свой самый последний раз…

Он пойдет пустой – совершенно пустой…

Он растворился.

В моей комнате на своем месте вновь появился шкаф.

Я долго не мог оторвать от него взгляда.

Когда я опустил глаза, то чуть не вздрогнул от неожиданности. В моих руках была толстая пожелтевшая папка.

Стенограмма.