Выстроенный из кремового туфа и розового кирпича в виде восьмиугольной башенки, по обеим сторонам которой были расположены прямоугольные строения, дом сверкал всеми своими нарядными окнами из разноцветного стекла. Вокруг замка простирался обширный сад, который с одной стороны спускался к реке, а с другой — переходил в лес, примыкавший к крепостным стенам Ле-Плесси-ле-Тур, королевского замка, где накануне Фьоре и ее спутникам был оказан самый теплый прием. Еще дальше к северу располагался старинный монастырь, находившийся на островке, погруженном в сиреневатый туман, из которого таинственно проступали его высокие колокольни, как бы устремленные к небу. Все это напоминало рисунок, благоговейно выполненный каким-нибудь набожным художником.
Дорога, ведущая в этот небольшой замок, была достаточно широка, чтобы по ней могла проехать двухколесная карета.
Должно быть, она была уже старой, потому что вклинивалась меж поросшими густой травой склонами, на которых уже пробивались первые нежные побеги примулы и фиалки.
По обеим сторонам возвышались на фоне бледно-голубого неба старые дубы с кривыми, поросшими серым лишайником ветвями. Своими кронами они образовывали нечто вроде высокого свода, который летом, вероятно, давал желанную прохладу и за которым виднелся как на ладони весь дом, словно излучающий дружелюбие и, казалось, раскрывший свои объятия навстречу желающей найти здесь свое убежище путнице.
После леденящих туманов Лотарингии и нескончаемых снегов Шампани спокойная холмистая местность долины Луары, ее чистый прозрачный воздух и величественное сияние ее синих вод создавали у путешественников впечатление, что они переместились из сурового чистилища в безмятежное жилище избранных. Гнев и печаль молодой женщины несколько поутихли.
Смягчилось выражение ее лица, омраченное теми воспоминаниями, которые она увезла с собой из Нанси. Леонарда, ее верная спутница, мысленно возблагодарила за это всевышнего.
Как бы давно старая дама ни жила на свете, а такого она еще не видела. Два дня спустя после похорон Карла Смелого Фьора неожиданно появилась в ее плохо отапливаемой комнате. Она ступала босиком по холодным каменным плитам, едва прикрытая покрывалом, которое она придерживала на груди, копна черных волос рассыпалась по плечам, глаза метали молнии. Не потрудившись даже поздороваться, Фьора дрожащим от гнева голосом распорядилась, чтобы упаковали вещи и послали узнать, находится ли еще во дворце посланник короля Дуглас Мортимер. Если он еще не уехал, надо попросить его приготовить лошадей и быть готовым к отправлению через час.
Конечно, Леонарда не сдалась без борьбы. Она меньше всего ожидала, что ее воспитанница, которая, по ее мнению, была всего лишь кроткой и, самое большее, страстной в пылу утех вновь обретенной любви, может впадать в такое исступление.
Она потребовала объяснений, но Фьора не удостоила ее ответом.
— Та грамота, которую вы показали мне в Грансоне, тот документ на право владения замком, подаренным королем Людовиком, — он все еще у вас?
— Неужели вы думаете, что можно его потерять! Такие вещи прячут, и очень тщательно. Я всегда ношу его с собой, он пришит к моему платью. Однако напоминаю вам: вы не желали брать его.
— Я переменила свое мнение и принимаю этот подарок.
Именно туда мы сейчас и поедем!
— Но… как же ваш супруг? Мессир Филипп?
— ..отыщет меня, когда будет расположен жить вместе со мной!
Больше из нее невозможно было вытянуть ничего, однако Леонарда, хорошо зная «свою голубку», решила на время оставить в покое Фьору, которая стала яростно запихивать в кожаный сундук то немногое, что осталось у них из имущества после их беспрестанных странствий в погоне за покойным ныне герцогом Бургундским, и отправилась на поиски Мортимера.
Она нашла его в тот момент, когда он уже собирался уезжать.
Однако Леонарде не стоило никакого труда убедить его подождать их, а затем препроводить к Людовику XI. Верный себе, шотландец ни о чем не расспрашивал, только удивленно приподнял бровь. Уловив в его синих глазах блеск, старая дама поняла, что, в сущности, он был очень доволен тем, что будет сопровождать полюбившуюся ему молодую флорентийку к своему господину.
Леонарда надеялась, что по возвращении в замок — а она вовсе не торопилась этого делать — тучи рассеются и, даже если ссора между супругами была серьезной, по крайней мере, начнется примирение.
Ничего подобного не произошло. Леонарда нашла Фьору уже одетой, на плечи был накинут просторный, подбитый мехом плащ; она сидела у окна с отсутствующим выражением лица, ничего не замечая вокруг. Глаза ее были сухими, но слегка припухшими, на щеках выступили красные пятна. Всего этого было достаточно, чтобы понять, что она совсем недавно плакала. Не произнеся ни слова, Леонарда попыталась навести хоть какой-то порядок в сундуке, где все было брошено как попало, и собралась сама. А потом обе они сидели в молчании, ожидая прибытия Мортимера и лошадей.
На протяжении всего пути Фьора ни разу не заговорила. Они ехали навстречу пронзительному северному ветру и снежным вихрям. Снег падал на скамью, где она сидела все с тем же бесчувственным, как у статуи, видом, не произнося более десятка слов в день. И только на стоянке в Труа, после особенно длительного перегона, Фьора позволила выплеснуться наружу всей накопившейся в ее сердце горечи. Филипп не мог придумать ничего лучше, как предложить ей запереться в старом замке в обществе своей сестры, которая встретила ее появление безо всякого удовольствия, в то время как сам он собирался предложить свои шпагу и жизнь к услугам герцогини Марии! Она-то думала, что со смертью герцога Карла битвы прекратятся, а Селонже, оказывается, только о том и мечтал, чтобы снова броситься в сражение, возобновить борьбу за независимость Бургундии… и за прекрасные глаза какой-то двадцатилетней принцессы, о которой говорят, что она красива и обворожительна!
Леонарда терпеливо ждала, пока ее подопечная изливала ей все то, что отравляло ее существование, стараясь не перебивать ее: Фьора нуждалась в этом утешении. И только когда та, выговорившись, бросилась ничком на кровать и разрыдалась, она с величайшей нежностью и мягкостью попыталась ее образумить: законы и в Бургундии, и во Франции, и во всех других известных ей странах, даже во Флоренции, предписывали женщине быть хранительницей очага, рожать детей, оставаться дома, пока ее муж занимается своими делами или спешит туда, куда его призывает долг. А жить постоянно как на колесах — это против всяких правил… и потом, так хочется от всего этого отдохнуть.
