Ю. Л. Римской-Корсаковой
* * *
Тихо плачу и пою,отпеваю жизнь мою.В комнате полутемно,тускло светится окно,и выходит из угластарым оборотнем мгла.Скучно шаркает туфлямии опять, Бог весть о чем,все упрямей и упрямейшамкает беззубым ртом.Тенью длинной и сутулойраспласталась на стене,и становится за стулом,и нашептывает мне,и шушукает мне в ухо,и хихикает старуха:«Помереть — не померла,только время провела!»
11 апреля 1927 * * *
Тоскую, как тоскуют звери,Тоскует каждый позвонок,И сердце — как звонок у двери,И кто-то дернул за звонок.
Дрожи, пустая дребезжалка,Звони тревогу, дребезжи…Пора на свалку! И не жалкоПри жизни бросить эту жизнь…
Прощай и ты, Седая Муза,Огонь моих прощальных дней,Была ты музыкою музыкДуше измученной моей!
Уж не склоняюсь к изголовью,Твоих я вздохов не ловлю, —И страшно молвить: ни любовью,Ни ненавистью не люблю!
26 января 1933 * * *
Ты помнишь коридорчик узенькийВ кустах смородинных?..С тех пор мечте ты стала музыкой,Чудесной родиной.
Ты жизнию и смертью стала мне —Такая хрупкая —И ты истаяла, усталая,Моя голубка!..
Прости, что я, как гость непрошеный,Тебя не радую,Что я сама под страстной ношеюПод этой падаю.
О, эта грусть неутолимая!Ей нету имени…Прости, что я люблю, любимая,Прости, прости меня!
5 февраля 1933 * * *
Узорами заволоклоМое окно. — О, день разлуки! —Я на шершавое стеклоКладу тоскующие руки.
Гляжу на первый стужи дарОпустошенными глазами,Как тает ледяной муарИ расползается слезами.
Ограду, перерос сугроб,Махровей иней и пушистей,И садик — как парчевый гроб,Под серебром бахром и кистей…
Никто не едет, не идет,И телефон молчит жестоко.Гадаю — нечет или чет? —По буквам вывески Жорж Блока.
1915 * * *
Унылый друг,вспомни и ты меняраз в году,в канун Иванова дня,когда разрыв-трава,разрыв-трава,разрыв-травацветет!
26 января 1926 * * *
Что ж, опять бунтовать? Едва ли, —барабанщик бьет отбой.Отчудили, откочевали,отстранствовали мы с тобой.
Нога не стремится в стремя.Даль пустынна. Ночь темна.Отлетело для нас время,наступают для нас времена.
Если страшно, так только немножко,только легкий озноб, не дрожь.К заплаканному окошкуподойдешь, стекло протрешь —
И не переулок соседнийувидишь, о смерти скорбя,не старуху, что к ранней обеднеспозаранку волочит себя.
Не замызганную стенуувидишь в окне своем,не чахлый рассвет, не антеннус задремавшим на ней воробьем,
а такое увидишь, такое,чего и сказать не могу, —ликование световое,пронизывающее мглу!..
И женский голос, ликуя,— один в светлом клире —поет и поет: Аллилуйя,аллилуйя миру в мире!..
12 ноября 1926 * * *
Этот вечер был тускло-палевый, —Для меня был огненный он.Этим вечером, как пожелали Вы,Мы вошли в театр «Унион».
Помню руки, от счастья слабые,Жилки — веточки синевы.Чтоб коснуться руки не могла бы я,Натянули перчатки Вы.
Ах, опять подошли так близко Вы,И опять свернули с пути!Стало ясно мне: как ни подыскивай,Слова верного не найти.
Я сказала: «Во мраке кариеИ чужие Ваши глаза…»Вальс тянулся и виды Швейцарии,На горах турист и коза.
Улыбнулась, — Вы не ответили…Человек не во всем ли прав!И тихонько, чтоб Вы не заметили,Я погладила Ваш рукав.
1935 (?) * * *
Я не люблю церквей, где зодчийСлышнее Бога говорит,Где гений в споре с волей ОтчейВ ней не затерян, с ней не слит.
Где человечий дух тщеславныйКак бы возносится над ней, —Мне византийский купол плавныйКолючей готики родней.
Собор Миланский! Мне чужаяКраса! — Дивлюсь ему и я.—Он, точно небу угрожая,Свои вздымает острия.
Но оттого ли, что так мирноСияет небо, он — как крик?Под небом, мудростью надмирной,Он суетливо так велик.
Вы, башни! В высоте орлинойМятежным духом взнесены,Как мысли вы, когда единойОни не объединены!
И вот другой собор… Был смуглыйЗакат и желтоват и ал,Когда впервые очерк круглыйМне куполов твоих предстал.
Как упоительно неяркоНа плавном небе, плавный, тыБлеснул мне, благостный Сан-Марко,Подъемля тонкие кресты!
Ложился, как налет загара,На мрамор твой — закатный свет…Мне думалось: какою чаройОдушевлен ты и согрет?
Что есть в тебе, что инокинейГотова я пред Богом пасть?— Господней воли плавность линийСвятую знаменует власть.
Пять куполов твоих — как волны…Их плавной силой поднята,Душа моя, как кубок полный,До края Богом налита.
1914, Forte del Marmi * * *
Безветрием удвоен жар,И душен цвет и запах всякий.Под синим пузырем шальварБредут лимонные чувяки.
На солнце хны рыжеет кровь,Как ржавчина, в косичке мелкой,И до виска тугая бровьДоведена багровой стрелкой.
Здесь парус, завсегдатай бурь,Как будто никогда и не был, —В окаменелую лазурьУперлось каменное небо,
И неким символом тоски —Иссушен солнцем и состарен —На прибережные пескиВ молитве стелется татарин.
1916
Валерию Брюсову
* * *
Какой неистовый покойник!Как часто ваш пустеет гроб.В тоскливом ужасе поклонникГлядит на островерхий лоб.
Я слышу запах подземелий,Лопат могильных жуткий стук, —Вот вы вошли. Как на дуэли,Застегнут наглухо сюртук.
Я слышу — смерть стоит у двери,Я слышу — призвук в звоне чаш…Кого вы ищете, Сальери?Кто среди юных Моцарт ваш?..
Как бы предавшись суесловью,Люблю на вас навесть рассказ…Ах, кто не любит вас любовью,Тот любит ненавистью вас.
1913 Акростих
Котлы кипящих бездн — крестильное нам лоно,Отчаянье любви нас вихрем волоклоНа зной сжигающий, на хрупкое стеклоСтуденых зимних вод, на край крутого склона.Так было… И взгремел нам голос Аполлона, —Лечу, но кровию уж сердце истекло,И власяницею мне раны облеклоПризванье вещее, и стих мой тише стона.Сильнее ты, мой брат по лире и судьбе!Как бережно себя из прошлого ты вывел,Едва вдали Парнас завиделся тебе.Ревнивый евнух муз — Валерий осчастливилОкрепший голос твой, стихов твоих елей,Высокомудрою приязнию своей.
1916
Владиславу Фелициановичу Ходасевичу
