class="p1">— Да, наверное, — сказала она вслух, и ее собственный голос показался ей плоским и фальшивым. — Вернисаж, потом встречи… все накопилось.
Он кивнул, вполне удовлетворенный таким логичным, удобным объяснением. Его мир был построен на логике и диагнозах. Стресс. Усталость. Кризис среднего возраста. У всего был ярлык и предписанное решение — массаж, спа-процедуры, покупка новой сумки. Он не видел, не мог видеть и не хотел видеть бушующего внутри нее урагана, который сметал все его выверенные схемы.
В этот момент в кармане ее халата наконец вибрировало. Тихо, приглушенно тканью, но для нее этот гул был сродни взрыву бомбы. Сердце не просто екнуло — оно сорвалось с места и забилось где-то в горле, бешеным, истеричным ритмом, заглушая все вокруг.
— Извини, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и вышла из-за стола с видом человека, которому срочно нужно в дамскую комнату.
В коридоре, прижавшись спиной к холодной, гладкой стене, она дрожащими, почти не слушающимися пальцами достала телефон. Уведомление от Сергея. Не сообщение. Фото.
Она открыла его, и дыхание перехватило.
Это был крупный план. Его рука, та самая — сильная, с выступающими венами и тем самым шрамом на костяшке указательного пальца, лежала на заляпанном чернилами и царапинами столе в пожарной части. Рядом с ней, вплотную, будто греясь о ее тепло, лежала маленькая, нелепо-прелестная фигурка розового пони из киндер-сюрприза. А на заднем плане, неуловимо, как призрак, в отражении отполированной до блеска металлической поверхности брандспойта угадывалось его лицо. И он улыбался. Широко, по-мальчишески, почти до ушей. Это была не насмешка. Это была шалость. Их общая, постыдная и восхитительная шалость, их тайный язык.
Она засмеялась. Тихо, срывающимся, истеричным смехом, и тут же прижала ладонь ко рту, озираясь с диким страхом. Смех перешел в рыдающий, захлебывающийся выдох. Это было так глупо. Так непозволительно. Так божественно идеально.
Она чувствовала прилив такой яркой, ослепительной радости, что ей стало физически больно, свело живот. А следом, как ледяная волна, накатила вина, острая и тошная. Она стояла здесь, в своем шелковом халате за тысячи долларов, в доме-крепости, которую построил для нее муж, и тайком рыдала над фотографией от другого мужчины, словно восторженная, влюбленная подростка. Она предавала. Она лгала. Она была той, кого всегда презирала — слабой и безнравственной.
«Что я делаю?» — пронеслось в голове, и это был не просто вопрос, а крик отчаяния.
И тут же, как раскат грома, пришел ответ.
«Я живу. Наконец-то дышу полной грудью, а не крошечными, разрешенными порциями воздуха. Я обманываю. Предаю. Я разрываюсь на части, и каждая часть — и та, что хочет быть хорошей женой, и та, что жаждет его прикосновений, — кричит о своем, требуя невозможного».
— Вика, с тобой все в порядке? — из столовой донесся голос Дмитрия. Обеспокоенный? Скорее, раздраженный. Его ритуал был нарушен.
— Да! — она прочистила горло, заставляя мышцы напрячься, а голос вернуть светскую, ровную твердость. — Все в порядке. Просто… вода не туда пошла.
Она послала в ответ Сергею смайлик с подмигивающим чертиком. Потом, подумав секунду, добавила: «Он у тебя на дежурстве прижился? Похоже, вы нашли общий язык». Сообщение ушло, и мир снова сузился до размера экрана, до этого крошечного цифрового островка безумия и счастья.
Вернувшись за стол, она поймала на себе взгляд Дмитрия. Он смотрел на нее пристально, с легкой, невысказанной тревогой. Не ревностью. Нет. Ревность — это страсть, а он давно разучился страстно что-либо чувствовать. Скорее, с тем чувством, с каким смотрят на дорогой, но начавший сбоить прибор, чье поведение вышло за рамки предписанного алгоритма.
— Тебе точно хорошо? — переспросил он, отложив отчет. Его пальцы постучали по столу. — Ты какая-то… другая.
«Другая. Да, милый. Я та, что целуется с незнакомцами в книжных и получает дурацкие фотографии. Я та, что лжет тебе в глаза, и слюна от этой лжи обжигает мне язык. Я та, что, возможно, сходит с ума, но этот бред слаще любого твоего здравомыслия».
— Все хорошо, Дим, — она улыбнулась ему через весь стол. И впервые за многие годы ее улыбка была на 100% настоящей, искренней, доходившей до глаз. Но адресована она была не ему. Она была приманкой, ширмой, театральной декорацией, за которой скрывался настоящий, пылающий пожар ее жизни. — Просто я, наверное, наконец-то поняла, чего хочу от жизни.
Он кивнул, и тень тревоги в его глазах уступила место привычному, удобному спокойствию. Он все понял. Вернее, он понял все так, как ему было удобно. Кризис. Переутомление. Пройдет. Нужно дать ей время. Он снова углубился в бумаги, отгородившись от нее непробиваемым стеклянным экраном своего безразличия.
А Вика снова спрятала в карман телефон — свой крошечный, греющий, порочный и такой невероятно живой уголок настоящей жизни. Она разрывалась между долгом и желанием, между пропастью одиночества в своем браке и пропастью страсти в объятиях другого. И с холодным, чистым ужасом понимала, что желание начинает побеждать.
Оно пахло дымом и опасностью, обещало поцелуи, украденные у судьбы, и смотрело на нее с экрана глазами человека, который не боялся ни огня, ни ее смешных розовых пони.
Глава 9
Его мир — мир огня
Адреналин ударил в виски, едва она переступила порог пожарной части. Не тот, что от страха, а тот, что от предвкушения и острого, почти животного любопытства. Сергей устроил ей эту «экскурсию» в свой мир, и Вика чувствовала себя одновременно шпионкой и приглашенной на частную выставку опасного искусства.
Он встретил ее у ворот, в полной боевой экипировке. Массивная куртка-боевка из прорезиненной ткани, тяжелые штаны-сапоги, краги на руках и каска, отбрасывающая тень на его глаза. Он казался другим существом — больше, монументальнее, не тем мужчиной, что целовал ее в тени подъезда, а элементом стихии, машиной для укрощения огня.
— Не подходи близко, просто смотри, — бросил он ей коротко, и его голос прозвучал по-деловому, отчужденно. И от этого стало еще более жарко. Этот командный тон, лишенный привычной ей ласковости, заставлял сжиматься низ живота.
На плацу шли учения. Резкая сирена пронзила воздух, заглушив все мысли. Рев мотора, и вот уже фигуры в таких же тяжелых одеждах, как у Сергея, бросились к учебной башне, разматывая рукава с пугающей скоростью. Команды отдавались резко, чеканно, как выстрелы.
«Ствол на рукав! Подача воды! Взлом двери!»
Это был танец, где партнерами были сталь, вода и смертельный риск.
