class="p1">В сарае сидели три человека, связанных!
Офицер поглядел на них, и кивнув на меня сказал.
— Вот вам старший. Он за вас отвечает, все вопросы к нему.
Развернулся и вышел. Ну что ж, недоросль то не дурак, сразу нашёл на кого свои обязанности спихнуть.
— Вы из этого села, или вас, где нить выловили?
— Местные мы.
Ну понятно, неугодны барину. Или работники плохие, или в бутылку лезут, то есть на дыбы встают, либералы, одним словом. Будем перевоспитывать.
— К офицеру обращаться не иначе как, ваше благородие или господин подпрапорщик, ко мне господин старший (это я сам придумал, звания то ещё нет, а командовать как-то надо). Вы уже являетесь военнослужащими доблестной Императорской армии. Поэтому любое невыполнение приказа ведёт к суровому наказанию. Побег — равно дезертирство. А за это порка, кандалы, Сибирь и каторга, можно выбрать четыре из четырёх. (демократия, однако, свобода выбора). А теперь встать! Кру-гом.
И я разрезал верёвки. Забирать их с собой я не планировал, по мелочи тырить не приучен. Но и местному помещику подхалимничать не намерен.
— А теперь, кто живёт дальше всех?
— Ну я.
— Имя?
— Иван, сын Ивана
— Вот так и отвечай, только громко и внятно, привыкайте к армейскому языку, вам на нём всю оставшеюся жизнь говорить.
— Выходи строиться, в колонну по одному становись. В колонну по одному, это значит в затылок друг другу, на расстоянии одного шага. Вперёд, шагом, марш.
И пошли они, ох как пошли, убил бы гадов. Но насчет правой и левой ноги, я не стал заморачиваться, пока, сам устал. В первую избу зашли все четверо. Я, на всякий случай, никого не выпускал из поля зрения, не зря же их связывали и в сарае держали. Я велел хозяйке собрать вещи, и еды на две недели. Вещей не оказалось, а из еды только краюха хлеба, даже сухарей не было, нечего было сушить. Всё съедалось в процессе приготовления. Мы-то в своём селе, оказывается, живём очень богато, а тут одна пара лаптей, одни портки, одна рубаха и жрать нечего. Зря тащились.
— У остальных тоже самое?
Мужики понурились.
— Ну а у кого изба просторней?
— У меня только дед с бабкой.
— Отставить, как надо обращаться?
— Савелий сын Ивана, у меня, господин старший, дома только дед с бабкой, сирота я.
— Выдвигаемся к тебе, расположимся на ночлег. И запоминайте, как я говорю, это и есть армейский язык.
— Господин старший, а можно мне….
— Можно Машку за ляжку и козу на возу, а в армии — разрешите.
Надо же показать свою эрудированность.
— Господин старший, разрешите остаться дома, до утра, с женой проститься?
Ага, щазз, ищи дурака.
— Отставить, поцелуй жену в нос, кругом, на выход шагом, марш.
И тут он сломался, толкнул обоих товарищей, и побежал. Хи-хи, от меня? Я рванул и прямо на крыльце толкнул его в спину. Он покатился кубарем, а я на лету ему ногой по роже, (изо всей дурацкой мочи, распрекрасные вы очи) он затих, выбежали на двор рекруты и баба. Как заголосит
— Убили!!! Ваню убили!!!
— Молчать!
Рявкнул я.
— Живой он, только контужен, неси воды. А вы двое берите его, ложите на эту лавку, ты найди две хворостины, а ты стяни с него портки, нечего портки портить. Ты баба плесни ему воды в морду, ага очнулся приступайте, это приказ. А за невыполнение приказа трибунал, кандалы, Сибирь, каторга.
Иван взвыл.
— Барин помилуй!!!
О как, я уже барин, а чему удивляться, добротная, новая, крашеная одежда, и сапоги. А это статус.
— Не помилую, ты товарищей подставил, если б ты сбёг, их бы пороли.
Вообще-то пороли бы меня, но про это я благоразумно умолчал.
— А ещё с твоего села заместо тебя, двоих в солдаты забрили бы. А как твоим детям жить тогда? А жене? Семья дезертира! Как с таким клеймом в люди выходить? Секли мы его прямо тут, при жене и детях, да ещё соседи через забор заглядывали. А пусть видят, ох и злой же я. А с чего добрым быть. Пол дня бегом, пол дня пешком, к этому уроду через всё село топали, как идиоты — строем. А у него и вещей нет, и пожрать нечего.
— Отставить экзекуцию! Ты баба плесни ему на задницу водой, ему легче станет, да штаны ему одень, можешь поцеловать, куда хочешь.
Прибежал какой-то малец. Да как заорёт.
— Господин ахфицер требует рекрутов к себе в усадьбу!
Вот молодец, чётко и внятно, и выспрашивать не надо, куда — зачем.
— Ты Савелий. И ты, берите его под руки и вперёд, бегом, у вас на руках раненый. И чем быстрее вы доставите его в госпиталь, тем больше у него шансов выжить!
Бежать не получалось — так, плелись, быстрым шагом.
На крыльцо вышел Матвей Григорьевич, кивнул на сарай.
— Ночевать будете там, утром выступаем
— Слушаюсь, ваше благородие.
И командир ушёл.
Я расстелил на сене полотенце нарезал хлеб сало, положил рыбу, рекруты смотрели на меня сглатывая слюну.
— Ты, я ткнул пальцем, принеси воды, а ты, опять ткнул во второго, дай бутерброд раненому. Я протянул ломоть хлеба с салом. И садись за стол. Начали есть. Тот, что ушёл за водой долго не появлялся, я уже начал волноваться, не сбежал ли? Неужели урок не пошёл впрок — пошёл. Прибежал, запыхавшись, и с порога начал трындеть. Офицер, помещик, усадьба, с семьёй, даже со двора выгнал. Ни чо не понимаю. Я скомандовал
— Приступить к приёму пищи! Потом расскажешь, а ты дай раненому ещё бутерброд.
Ели много и с аппетитом, особенно рекруты. Сало для них было деликатесом. Рыбу тоже подмели, хоть она и солёная была, но это уже без меня. Я, предчувствуя завтрашний переход, от солёного воздержался. Когда поели, Савелий заговорил, оказывается, наш офицер тутошнего помещика, со всей семьёй, выгнал из усадьбы. Даже во флигеле переночевать не разрешил, вообще на двор усадьбы запретил заходить. Слуг, однако же, оставил, велел большую бадью и много горячей воды принести к себе в комнаты, и девок дворовых тоже позвал, спинку потереть!!!
Не прост наш командир, ох не прост. Ещё час назад местный барин смотрел на него как на мусор, а гляди ко ты, тот уже в его апартаментах, с его же девками в ванне купается. А сам помещик, думаю, в поповском доме ночует, со всей семьёй. Вот унизил, так унизил.
Лежу на сене, обдумываю ситуацию. И тут заговорил Иван, который раненый.
— Господин старший, не выдавайте меня
