кузнице из метеорита и вечной мерзлоты.
— Нет, не соединяйте, — быстро ответила я, приходя в себя. — Скажите, я сейчас сама спущусь.
Пока лифт нёс меня вниз, в голове проносились образы. Я представляла себе Снежную Королеву в летах: такая же холодная, властная, в идеально скроенном костюме, смотрящая на мир сквозь невидимый лорнет. Женщина, которая могла породить такого монстра перфекционизма, сама должна была быть его эталоном.
Я нашла её в просторном, залитом солнцем холле первого этажа. И мой шаблон не просто треснул — он разлетелся на тысячи осколков.
Передо мной стояла не Снежная Королева. Элегантная, с аккуратной укладкой и ниткой жемчуга на шее, она была… тёплой. Это слово возникло в голове само собой. Мягкая кашемировая кофта, уютная улыбка и глаза, такого же пронзительно-серого цвета, как у сына. Но если его взгляд замораживал, то её — согревал. В нём не было ни намёка на сталь и холод, только лёгкая растерянность и живой, неподдельный интерес, с которым она разглядывала суетливую офисную жизнь. Она держала в руках небольшую плетёную корзинку, заботливо прикрытую белоснежной льняной салфеткой, от которой по холлу, перебивая запах дорогого парфюма и полироли, разливался невероятно уютный, домашний аромат.
— Здравствуйте, — улыбнулась она мне немного виновато, делая шаг навстречу. — Простите, что я так, без предупреждения. Я Елена Павловна, мама Глеба. Я ему звонила на мобильный, но он, как обычно, не берёт трубку, когда работает.
Её голос был мягким и мелодичным, полной противоположностью ледяному баритону её сына.
— Таисия, — представилась я, всё ещё пытаясь совместить в голове образ безжалостного босса и эту милую, почти беззащитную в этом стеклянном царстве женщину. — Глеб Андреевич сейчас на совещании, но должен скоро освободиться.
— Ох, я не буду мешать, ни в коем случае! — она замахала руками так искренне, что я невольно улыбнулась. — Я просто оставлю это ему и убегу. Я была тут рядом, по делам, и подумала… — она с какой-то невероятной нежностью посмотрела на свою корзинку. — Он ведь опять забыл пообедать, правда?
Я замерла. Вопрос был риторическим, брошенным в пространство, но он ударил меня под дых своей простой, бытовой интимностью. Я, его личный ассистент, «правая рука», не знала, обедал он или нет. Я приносила ему эспрессо по расписанию, как заправляют топливом сложный, дорогой механизм. А его мать знала. Знала, что он забывает. Не из высокомерия, не из-за желания показать свою занятость, а просто… забывает. Погружается в работу так, что перестаёт существовать во времени и пространстве.
— Боюсь, что так, — тихо ответила я, чувствуя укол стыда.
Елена Павловна вздохнула с такой вселенской материнской тоской, что, казалось, в этом вздохе уместились все пропущенные обеды её сына за тридцать с лишним лет.
— Весь в отца. Если увлечён, то всё, мира не существует. Я ему тут привезла… — она с заговорщицким видом, оглянувшись по сторонам, будто мы совершали что-то противозаконное, приподняла уголок салфетки.
Запах ударил мне в нос, и я невольно улыбнулась. Сладкий, пряный, дурманящий аромат свежей выпечки, знакомый с детства. В корзинке, румяные, аппетитные и, кажется, ещё тёплые, лежали булочки с корицей. Настоящие, домашние, а не те бездушные копии из корпоративного кафе.
— Его любимые, — с нежностью прошептала Елена Павловна, и в её голосе звучала гордость. — Единственное, что может оторвать его от компьютера ещё с детства. Передайте ему, пожалуйста, Тасенька. И скажите, чтобы позвонил матери. Хотя бы вечером.
Она протянула мне корзинку, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её рука была тёплой и мягкой, как и весь её облик. Эта мимолётная тактильная связь с матерью Кремнёва показалась мне чем-то невероятно личным.
— Конечно, Елена Павловна. Обязательно передам. И напомню про звонок.
Я поднялась на лифте обратно, держа в руках это тёплое, ароматное сокровище. Оно казалось чем-то инородным, живым в стерильном, холодно-стальном пространстве офиса. Я поставила плетёную корзинку на самый край своего стола и села, не сводя взгляда с закрытой двери кабинета Кремнёва.
Диссонанс был оглушительным.
Ледяной тиран, распинающий подчинённых за малейшую ошибку. Человек, чей взгляд замораживает кровь в жилах. И… мальчик, который до сих пор забывает пообедать и обожает мамины булочки с корицей. Мальчик, о котором всё ещё беспокоятся.
Эти образы никак не хотели склеиваться в один. В моём сознании произошёл сбой программы, короткое замыкание. Жестокость Кремнёва была привычна — это была власть-уничтожение. Но эта корзинка… она вносила в уравнение новую, неизвестную переменную. Она не отменяла его сути, но придавала ей другой, более сложный оттенок. Это больше не была беспричинная злоба всесильного божества. Это было что-то… уязвимо-человеческое. Что-то, что имело свои корни, свою историю, свою слабость.
Дверь его кабинета распахнулась с резким щелчком. Кремнёв вышел, на ходу бросая что-то по телефону, и его лицо было привычной ледяной маской. Он был напряжён, на лбу залегла жёсткая складка. Увидев меня, он закончил разговор и двинулся к своему столу, но его взгляд зацепился за инородный предмет на моей территории. Он замер.
Его глаза уставились на корзинку. На долю секунды, на крошечное, почти неуловимое мгновение, его лицо изменилось. Сталь подёрнулась какой-то другой, непонятной мне эмоцией. Смесь раздражения, удивления и… чего-то ещё. Глубоко спрятанного. Может быть, смущения?
— Что это? — отрезал он, кивнув на корзинку. Тон был таким, будто я притащила в приёмную выводок бездомных котят. Он пытался звучать как обычно, но я услышала в его голосе новую, натянутую струну.
— Ваша мама заходила, Глеб Андреевич, — ровно ответила я, глядя ему прямо в глаза, и впервые не я отводила взгляд первой. — Просила передать. И ещё просила, чтобы вы ей позвонили.
Мускул на его щеке дёрнулся. Он сделал шаг к моему столу, его взгляд метнулся от корзинки к моему лицу и обратно, будто пытаясь оценить, что именно я увидела. Он явно был недоволен тем, что я стала свидетельницей этого проявления семейной заботы. Это была трещина в его броне, и он это знал.
Он не стал ничего говорить. Просто протянул руку и молча, одним резким движением, взял корзинку со стола. Его пальцы крепко сжали плетёную ручку.
— Чтобы посторонние впредь не отвлекали вас от работы, — ледяным тоном процедил он, уже не глядя на меня. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, на спасительную дверь его кабинета.
Он развернулся и почти скрылся внутри, когда его голос, уже чуть глуше, донёсся из-за двери:
Дверь захлопнулась с силой, отрезая его от меня. Звук был таким, будто он отгородился не от офиса, а от всего мира.
Я осталась сидеть в оглушительной тишине, нарушаемой лишь
