был слишком маленьким. Я помню, но смутно. Отчетливо вижу только некоторые детали. У полковника был ординарец — такой худой и длинный парень, очень симпатичный. Он нам часто приносил хлеб и картошку, да?
— Точно. Он был огненно-рыжий. И вечно чистил сапоги.
— Так вот, он-то и рассказал деду кое-что интересное.
— Что же, например?
— Насколько я понял, он сообщал ему всякие ценные сведения. Боялся, что попадет в плен, и заранее готовил себе тылы. У деда как раз был приступ, когда он все это мне рассказывал. Мне приходилось понимать его с полуслова. Генерал, который командовал здешним округом, всю добычу прятал в замке, а полковнику было приказано ее вывезти…
— Какую добычу?
— Произведения искусства, драгоценности, коллекции — все, что они награбили в банках и музеях, в том числе, между прочим, и ваши часы. И конечно, золото.
— Много?
— Ящики. Мне кажется, он говорил про три ящика с золотыми слитками. Почему слитки? Потому что они переплавляли ценности в слитки, чтобы удобнее было вывозить.
— Признайся, ты сам все это выдумал?
— А монета? Я ее тоже выдумал? Монету деду дал фельдфебель, как раз для того, чтобы доказать, что он ничего не выдумал. Он же рассказал, что ящики должны погрузить в грузовик и ночью тайно вывезти, без охраны, чтобы не привлекать внимания партизан…
Армель пожимает плечами.
— И ты в это веришь? — говорит она.
Жан-Мари начинает кипятиться.
— Я верю, потому что дед тянул из себя кишки, чтобы успеть мне рассказать! Если бы вы его видели, поняли бы, что он говорит правду! Грузовик должен был выехать на дорогу в Ренн, обогнув озеро по самым слабо охраняемым проселкам. Дед с отрядом напал на него возле Мальбранского холма. Но все у них пошло наперекосяк. Схватка была такой стремительной, что грузовик потерял управление и бухнулся в озеро. Там он и лежит, вместе со слитками. Все немцы, которые были в грузовике, погибли сразу. А соратники деда погибли потом, в боях следующей зимы.
— Если я правильно тебя поняла, Ронан остался единственным выжившим свидетелем?
— Да!
— И об этом событии никогда не писали в газетах?
— Да это не было событием! Сколько боев осталось безвестными, а в них участвовали миллионы человек! Знаете, как писали про такие стычки? Разведка боем, и никаких комментариев! Поверьте, я много думал об этом, и чем больше думаю, тем лучше понимаю, что все это прекрасно объясняется.
— Зажги-ка мне сигарету.
— Как? Вы хотите…
Жан-Мари выполняет просьбу, но пальцы его при этом дрожат. Он, конечно, понимает, что крестная только что проявила слабость, но кто на ее месте смог бы сохранить спокойствие и не впасть в буйное нетерпение? Он протягивает ей зажженную сигарету. Армель кашляет и закрывает глаза.
— Теперь вы мне верите?
— Нет.
— Как «нет»?
— Нет, потому что Ронан не стал бы молчать столько лет. Ты сам вспомни, какие истории рассказывал нам твой дед про свои партизанские подвиги в отряде имени Дю Гесклена! И ты веришь, что он стал бы молчать про такое приключение? Про такой фантастический налет, от которого меркнет любое воображение? С чего бы ему было держать его в тайне?
— Он хотел сохранить сокровище для меня.
— Ты грезишь, бедный мой Жан-Мари…
— О нет! Я все мозги уже вывернул себе наизнанку, стараясь понять…
— Так вот в чем дело! — бормочет Армель.
— Что?
— Я говорю, вот почему у тебя был такой отсутствующий вид. Ты как будто злился, что должен терпеть мое присутствие. Но ты же знаешь, я ничего от тебя не требую.
— Да, — вздыхает Жан-Мари. — Вы не хотите облегчить мне жизнь. Но я же собираюсь поделить сокровище с вами. Дед выбрал меня наследником, потому что понимал, что доставать золото со дна озера — мужское дело. И это так и есть! Но что мне одному делать со всеми этими миллионами?
— Неужели там так много?
Вопрос обоим кажется смешным.
— Вот видите, — восклицает Жан-Мари, — я вас уже обратил в свою верю! Конечно, там много. Подумаем. У вас есть время? Мы можем говорить? Хорошо. Три ящика, в каждом не меньше дюжины килограммов. Допустим, всего килограммов тридцать. Это значит — тридцать слитков. Один слиток стоит… Я знаю, я ведь тоже газеты читаю.
— Хорошо, хорошо, не спорю. Это будет внушительная сумма. Но кому это золото продать? В том виде, в каком оно есть, — это не больше чем диковинная находка. Это еще не капитал!
— Вы меня нарочно запутываете, — говорит Жан-Мари. — Это деньги, вот что это такое! И на эти деньги можно купить кучу всего.
— А как ты собираешься заявить о своих правах на это золото?
— Не знаю. Об этом я еще не думал.
Она бросает сигарету и кладет руку на плечо Жану-Мари.
— Бедный малыш! Ты еще не нашел и следов этого грузовика!
— Именно поэтому я собираюсь туда отправиться.
— Ты с ума сошел! В это время года? В такую погоду? И наверняка это страшно глубоко?
— Да, возможно, метров тридцать. Грузовик не мог уплыть далеко от берега.
— Ты ведь отвык нырять?
— Эта привычка никуда не денется. Еще в прошлом году я участвовал в соревнованиях в Лориане!
Снова он напускает на себя этот самодовольный вид уверенного в собственном превосходстве самца. А Армель пытается представить себе, как выглядит обрыв высотой в тридцать метров… Это будет повыше, чем башня замка Кильмер, да еще в глубине черной воды, где наверняка полно всякого подводного зверья. И во мраке этой бездны — затерянный крошечный силуэт Жана-Мари…
— Само собой разумеется, — снова начинает он, — я приму все меры предосторожности. Хотя зачем? Снаряжение в прекрасном состоянии. Чувствую я себя хорошо. Я не простужен. И потом, сначала я просто произведу разведку. Потом возьму «Зодиак» и закреплю в отмеченном месте. Пока что мне надо просто сориентироваться на дне, под водой. Фонарь у меня новый.
— Замолчи сейчас же! — говорит Армель. — Неизвестно, кто из вас с твоим дедом больше сумасшедший! И когда ты думаешь?..
Рукой она делает жест, изображающий погружение.
— Завтра утром, — отвечает Жан-Мари. — Как только пробьет шесть. Барометр поднимается. Погода будет хорошая.
— Ты окончательно решил?
— Да. И пока не наведу полную ясность, буду чувствовать себя больным.
Армель подходит к нему и коротко целует в лоб — привычным поцелуем на ночь.
— Никогда еще ты не был таким отчаянным, — говорит она и забирает свой электрический фонарик.
Уже дойдя до двери, вдруг поворачивает назад.
— Ты сейчас говорил, что знаешь, сколько стоит золото в слитках. Так все-таки, килограммовый слиток — это сколько?
— Восемьдесят тысяч франков. А
