другие: 0-60, и такая же торчала перед ними тяжелая стальная решетка. Прутья были толстые, как канаты.
— Черт знает что такое, — сказал кто-то.
— Ну хоть не пожар, — отозвался другой голос. — Хотя что-то мне подсказывает, на работу мы точно опоздаем.
Как ни странно, послышалось даже несколько смешков. И вообще, подумал Митя, лица вокруг были скорее озадаченные и смущенные, как будто не эти люди бежали только что, сбивая друг друга с ног, как бессмысленное перепуганное стадо. Как будто об этой унизительной вспышке страха срочно нужно было забыть. По крайней мере, его причина наконец материализовалась, обрела конкретную форму. Ну ворота. Да, неясно, кто их закрыл, и зачем, и надолго ли, но никакой немедленной опасностью эти бетонные створки точно не угрожали. Огонь, вода или какой-нибудь обвал с камнями были бы гораздо хуже, стихия всегда пугает сильнее, потому что с ней нельзя договориться. А вот двери со скучными цифрами точно были кем-то задуманы, приготовлены заранее, и за этим определенно стояла чья-то воля, которую можно было разгадать, понять логику. И все-таки откуда они взялись, эти ворота? И когда откроются? Ася и Саша молча стояли рядом, руки у обеих были очень горячие.
— Так, а ну-ка, — хмуро сказали сзади. — Дайте пройти.
Толпа послушно зашевелилась, расступаясь. Митя оглянулся и узнал мордатого капитана, который часом раньше с таким же недовольным видом процедил сквозь зубы «мы не ДПС», а потом отправил молоденького старлея к началу тоннеля проверять, в чем причина пробки. На руках у него неловко, как тяжелая кукла, повис щекастый мальчик из Пежо. Похоже было, что он заснул, ноги у него болтались, голова свесилась набок, но стоило капитану сделать шаг, и мальчик тут же забился, замычал и боднул его макушкой в подбородок.
— Ему не нравится, как вы его держите, — сказала мама-Пежо, хватая толстого капитана за локоть. — Не надо так прижимать, вы пугаете его!
Капитан зажмурился и замер, как человек, который мысленно считает до десяти. Примерно на счете «два» он нагнулся, решительно опустил свою ношу на асфальт и начал пробираться вперед, к воротам. Мальчик тут же закачался и захныкал громче, новое положение явно нравилось ему не больше прежнего. Мать опустилась рядом с ним на колени, но не обняла, только погладила по ноге — осторожно, как будто эта пухлая детская нога в синих джинсах была сделана из стекла, — а потом подняла голову и сказала громко:
— Пожалуйста, отойдите немного все. На пару шагов, прошу вас, он боится незнакомых.
Места в самом деле оказалось достаточно — и для того чтобы пропустить вперед сердитого полицейского, и чтобы не нависать над ребенком и его мамашей. Все взгляды теперь были прикованы к капитану, которому каждый шаг, отделявший его от женщины из Пежо, возвращал прежнюю важность. Казалось, он даже становится выше ростом.
К огромной стальной решетке он подошел уже не спеша, задрал голову и неодобрительно оглядел ее сверху вниз. Затем взялся за толстые прутья и подергал — раз, второй, — и наконец стукнул решетку ногой.
— Откройте, милиция, — сказали в толпе.
В задних рядах захихикали. ПОНЕДЕЛЬНИК, 7 ИЮЛЯ, 00:49
— Наверно, они рванули в последний момент, — сказал Кабриолет. — Стояли, как все, на красный, а потом ворота начали закрываться, и они решили, что успеют проскочить, и рванули. И тут на них упала эта штука. Нет, нормально вообще — людей решеткой давить? Надо поснимать тут все, пока не растащили, есть телефон у кого-нибудь? Я свой в машине оставил.
Он стоял теперь метрах в десяти и нервно щелкал ручкой спасенного чемодана. Лицо у него было бледное, но голос звучал немного бодрее.
Старлей присел на корточки рядом с решеткой и уперся плечом, потянул вверх. Тяжелая рама даже не дрогнула.
— Вы ведь не рассчитываете, что сможете ее поднять? — язвительно спросила женщина-Мерседес. — В одиночку, голыми руками?
Кабриолет перестал мучить чемодан, подошел и схватился рядом. Видно было, что чертова баба тоже до смерти ему надоела. С полминуты они толкали и дергали вдвоем, потом Кабриолет выпрямился и отряхнул ладони.
— Не, без толку, — сказал он. — Сфотографировать надо. Для родственников, а то наврут им с три короба, не докажешь потом ничего. Тут знаешь какой иск можно вкатить, найдешь их по своим каналам, они тебе спасибо...
И не договорил, потому что в кабине Фольксвагена что-то шевельнулось, кто-то заворочался там и застонал, и оба они, старлей и Кабриолет, тут же отступили на шаг, испытывая одинаковый ужас, как будто именно их бесполезная возня с решеткой и причинила страдание невидимому человеку внутри, и, если больше не трогать ее, не раскачивать корпус изуродованной машины, это страдание прекратится.
Не надо, подумал старлей, не хочу смотреть.
Но искореженная водительская дверь уже захрустела, открываясь, посыпались осколки стекла, и на асфальт вывалился человек. Неловко упал на бок, болезненно охнул, замер на мгновение, и почти сразу зашевелился снова, и наконец с трудом сел. Он оказался совсем молодой, от силы лет двадцати, почти мальчик. Из носа у него шла кровь, лицо было разбито — скорее всего, подушкой безопасности, которая обмякла внутри Фольксвагена, как лопнувший белый шар. Левая рука его явно была сломана и висела под каким-то ужасным углом, и перелом выглядел плохо. Старлею показалось даже, что торчит кость.
— Помогите мне, пожалуйста, — сказал мальчик. — Очень больно.
Но добраться до него было нельзя. Никак, совсем, потому что неподъемная железяка перерубила Фольксваген почти пополам и заперла молоденького водителя в тесном пространстве между ней и бетонными воротами так же надежно, как клетка в зоопарке.
— Монтировка нужна, — бессильно сказал старлей, — есть же, наверно, в машине у кого-нибудь, пошли поищем.
Женщина-Мерседес фыркнула.
— Не говорите ерунды, — сказала она. — Эта решетка весит несколько тонн. Посмотрите, что она сделала с машиной.
Мальчик-Фольксваген испуганно оглянулся и впервые увидел то, что осталось от его веселенького оранжевого автомобиля.
— Вы... можете проверить, как они там? — попросил он.
— Не надо, — сразу сказал Кабриолет, — не смотрите.
Не могу, подумал старлей с тоской. Не мое это, надо было в инкассацию устроиться, как Лёха, или в банк. Сидел бы сейчас в кожаном кресле, пропуска проверял. Он опустил голову, покрепче обхватил сварную раму и дернул еще раз.
— Да отпустите вы ее, идиот, — сказала женщина-Мерседес у него за спиной. — Вставайте, нам пора возвращаться.
— Вы что? — тревожно спросил мальчик и попытался подняться на ноги. — Вы куда?
Он встал, шатаясь, и заглянул в салон своей раздавленной машины, туда, где было раньше заднее сиденье. В горле у него булькнуло, он заплакал.
Женщина-Мерседес оглядела рассыпанный по асфальту мусор, подобрала выкатившуюся из чьей-то сумки банку колы, открыла и просунула между прутьев. Мальчик-Фольксваген жадно схватил ее здоровой рукой, поднял к разбитым губам и начал пить, захлебываясь и всхлипывая. Газировка стекала у него по подбородку пенными розоватыми струйками.
— А с ним как? — спросил старлей. — Тут, что ли, оставим?
Мальчик вздрогнул, подавился и заморгал. Глаза у него были круглые, ресницы слиплись от слез.
— Снимите рубашку, — сказала ему женщина-Мерседес, — и обмотайте руку как можно плотнее.
— Нет, — ответил он тут же, старательно не глядя вниз, на свой жуткий раздробленный
