в магазин превращается в весьма нервное предприятие, особенно если быть такой неуклюжей, как я.
Стараясь сохранить лицо, я показываю на ушибленный лоб и смеюсь:
– Просто небольшой синяк; задета скорее моя гордость, а в остальном все в полном порядке, спасибо, – преувеличенно бодро улыбаюсь я, и он смеется в ответ. Я двигаюсь дальше, не желая продолжать разговор; конечно, с его стороны было очень мило спросить меня о самочувствии, но в результате он только заставил меня снова пережить всю неловкость ситуации.
Подходя к Королевской сокровищнице, я вижу, что гвардейцы уже на посту. Похожие друг на друга как две капли воды. Я с трудом замечаю в них проблески жизни: они стоят по стойке смирно, замерев, словно статуи, даже когда на них не глазеют туристы, следящие за каждым движением гвардейцев в надежде обнаружить живую реакцию на происходящее. Красные мундиры украшены золотыми пуговицами, так идеально отполированными, что в каждой отражается Тауэр. У каждого гвардейца есть ружье, его приклад упирается в ладонь так, чтобы отточенный штык на противоположном конце попадал в зону периферийного зрения. Судя по тому, как острия ловят свет и сияют, словно расплавленное серебро, могу сказать, что хозяева провели немало часов, склонившись над ними с куском ткани, пропитанной серебряной полиролью. Медвежьи шапки закрывают гвардейцам большую часть лица, и я уверена, что черный мех щекочет им уши. Похоже, это самая надоедливая бахрома в мире; я бы сразу провалила всю подготовку, пытаясь, как капризный ребенок, сдуть мех, который все время лезет в глаза.
Пять разных пехотных полков стоят здесь на посту: Колдстримский, Гренадерский, Шотландский, Валлийский и Ирландский. Они по очереди несут караул у королевских дворцов в Лондоне, охраняя здания и их ценное содержимое, и меняются каждые несколько дней. Иногда к ним присоединяются Королевские военно-воздушные и морские силы, а также Гуркхи [8]. Сине-серые мундиры воздушных сил, яркие белые фуражки – морских и кривые ножи кукри, которые носят Гуркхи, привносят приятное разнообразие.
Посмотрев на часы и убедившись, что у меня еще есть время, я принимаюсь разглядывать двух сегодняшних часовых, пытаясь определить, к какому полку они принадлежат. Изучив их форму, я прихожу к выводу, что они из гренадеров. Нетренированному глазу яркие мундиры разных полков кажутся неотличимыми друг от друга, но я вижу, что эти парни – «грены», потому что с правой стороны их медвежьих шапок торчат ярко-белые султаны, пуговицы расположены на идеально равном расстоянии друг от друга, а на воротничках с обеих сторон вышито то, что они называют «правильно взорвавшейся гранатой», – хотя, на мой взгляд, это больше похоже на пару бадминтонных воланчиков.
Поскольку вокруг нет ни одного туриста, картина выглядит выпавшей из времени, и эти двое, стоящие там, могли бы вдохновить какого-нибудь старинного художника; будь у меня возможность запечатлеть этот момент, я бы кого угодно запросто убедила в том, что этой сцене несколько столетий.
В какой-то момент я прохожу мимо гвардейцев, разглядывая их униформу, словно офицер, готовый отослать их к Его Величеству для инспекции. Дохожу до второго и замечаю, что он возвышается над первым. У него прямой нос, остро очерченный подбородок мог бы, кажется, разрезать металлическую цепочку на медвежьей шапке. Ну просто образцовый солдат во всех смыслах этого слова. Нельзя не отметить смотрящие из-под темных волос глаза. Сине-зеленые зрачки светятся на фоне бледного лица – глаза тоже неподвижны, только медленно моргают и дисциплинированно смотрят вдаль.
Что-то в них мне кажется знакомым. Эту форму и выправку я видела тысячу раз, но я определенно знаю эти глаза… Встряхнув головой, я решаю, что, вероятно, просто видела его раньше. У меня есть привычка запоминать некоторых красивых солдат (и потом мечтать о них), которые то появляются, то исчезают, подчиняясь ротации; были здесь однажды потрясающие солдаты из канадских войск, и я отчетливо помню, что мне было труднее, чем обычно, не опаздывать на работу, поскольку я слишком долго любовалась их красивыми широкими плечами. Я иногда спрашиваю отца, не планируют ли они как-нибудь вернуться, но сегодня я совершенно не против переключиться на эту парочку гренадеров.
Я прохожу мимо часового и вдруг останавливаюсь как вкопанная. Нет. Не может быть. Это не может быть он. Эти глаза. Я помню эти глаза. Забыв на мгновение, где нахожусь, я шаркающей, почти лунной походкой двигаюсь назад, пока не оказываюсь прямо напротив. Передо мной возвышается его широкая грудь, затянутая в красный мундир, а я щурюсь на его лицо. Это он. Лорд Фонарный столб – вчерашний жуткий пижон, которого я чуть не переехала, как бульдозер, в припадке идиотизма. Жуткий пижон, которому категорически не понравилось означенное действие. Я инстинктивно потираю кончики пальцев: мой ноготь, отливающий фиолетовым, – напоминание о том, что наша неприятная встреча все-таки не была сном.
Но как это может быть он? Джентльмен с дикцией, достойной принца, заставивший меня поверить, что у него хватит политической власти сделать так, что я просто исчезну, на самом деле… гвардеец? Солдат-пехотинец? Не поймите меня неправильно, это высокоуважаемая работа, но обычно ей занимаются ребята из рабочего класса, которым было тяжело в школе и теперь требуется немного дисциплины в жизни. Хотя, вспоминая его резкость, скажу, что ему определенно не помешали бы несколько уроков вежливости.
Прежде чем я успеваю как следует осознать, что не буду арестована за то, что случайно оскорбила члена королевской семьи, каменное лицо… подмигивает?
Он мне только что подмигнул!
Вскрикнув от удивления, я спотыкаюсь и со всех ног улепетываю оттуда. Как, черт возьми, можно быть такой идиоткой и забыть, что за всей этой шерстью и мехом скрывается живой человек? Который видит меня точно так же, как я вижу его! Я обмахиваю лицо руками, жар моего стыда разливается по щекам. Неужели я не могу прожить ни одного дня, не вляпавшись в очередную социальную катастрофу? А ведь еще даже девяти утра нет!
Как только я прихожу на работу, Кевин, естественно, усугубляет ситуацию, комментируя странный румянец на моем лице, отчего я, разумеется, краснею еще больше. Но я слишком занята тем, что бесконечно проигрываю у себя в голове то дурацкое подмигивание, поэтому не отвечаю ему и просто опускаюсь в кресло. Под тяжестью, удвоенной весом моего стыда, старое сиденье издает какой-то демонический скрип, и я молча молюсь всем богам, чтобы оно наконец прекратило мои страдания и засосало меня в свой колючий ворс. Хотя, с другой стороны, я почти уверена, что это кресло Кевина, которым он пытается стратегически поменяться со всеми в офисе, дабы
