Читаем без скачивания Солнцепёк - Алексей Захаров

Фотографии на стене были большие, четкие, но какие-то странные. Само собой разумеется, они все были яркими и качественно выполненными, но уж больно чудными. Откровенно сказать, они мне не пришлись по душе. Да и что в них могло понравиться нормальному человеку, если, к примеру, на одном снимке – под названием «Босс», – здоровенный мужик в рваных джинсах и белой майке держал в руке плетеный кожаный поводок, к которому была пристегнута рыжая толстуха в деловом брючном костюме. Она стояла рядом с мужиком на четвереньках (ну, вылитая собака!) и смотрела в камеру стеклянным взглядом. Психопаты натуральные, да и только! Кто из них босс я так и не понял. Мужик в майке или эта толстуха рыжая? И на соседней фотке сценка не лучше была. На ней во весь кадр (прямо жуть брала) был запечатлен момент, когда красивая женщина с роскошными белокурыми волосами влепляет пощечину другой даме – темненькой. У той, которой со всего размаху заехали, даже очки от удара слетели, так ей блондинка треснула. И губы у брюнетки от боли скривились, и выражение лица сделалось ошеломленным. Не ожидала она, видно, что с ней так подло поступят. А у блондинки лицо от ненависти изломалось и превратилось в гримасу. Оно мне от этого даже чем-то морду оскалившейся макаки напомнило. Обе женщины были нестарые, обе красивые и шикарно одетые. Чего им драться приспичило, не разберу? Таких деловых теток полно разгуливает по всем этажам проектного института, и в лифтах они толпами ездят. Неужели кто-то из них может вот так вот люто взъяриться и начать драться, изумлялся я, разглядывая фотографию. Под этим снимком тоже надпись имелась. Он назывался «Карьера». Чушь несусветная, в самом деле. Нет, правда. Приличные на первый взгляд дамочки, а дубасят друг друга из-за работы, как сумасшедшие. Я, например, был не в состоянии себе представить, чтобы моя мама настолько сильно могла б разозлиться. Нет, лучше не видеть мне этого. Когда женщины ведут себя так, пропадает все славное и чудесное, что до этого в них жило. Девается неизвестно куда, улетучивается, и они уже не милыми кажутся, а макаками дикими представляются. Я бы, к примеру, не хотел, чтобы моя мама вот такой вот была. Поэтому мне эта фотка и не понравилась. И все остальные фотографии в подобном же духе были – либо девицы смазливые, либо накрашенные хлыщи. То вместе, то по отдельности. Одним словом, похабщина настоящая. Ничего хорошего в этих снимках я не разглядел. Бред полоумного, если по-настоящему разобраться.

Из всех фотографий, что находились в студии, мне одна лишь фотка по сердцу пришлась. Черно-белая. Та, что висела отдельно от всех остальных над темным рабочим столом. На ней было крупным планом снято улыбающееся лицо старого человека. И все. И никаких дурацких ошейников, никаких лупцеваний и гадких гримас. Я как этот снимок увидел, сразу же к нему подскочил. Лицо у старика было простое, небритое, все в морщинах и смуглое от загара. Точь-в-точь как у моего деда, когда он летом на даче живет. «Вот это снимок!» – подумал я. Все по-настоящему, прямо как в жизни. До каждой черточки, до самой крохотной точечки. Без всяких там глупых штуковин. На меня даже дедовским запахом внезапно пахнуло – запах старой рубахи с табачной горчинкой. Настолько мне эта фотография приглянулась. И взгляд дедовский вспомнился, и голос его с хрипотцой. От всего этого я к человеку на фотографии вмиг расположился. Я же говорю, на свете всякие лица бывают.

– Понравились фотографии? – раздался позади меня голос фотографа.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда услышал его. Так я на портрет засмотрелся, что позабыл обо всем. Я резко обернулся и состроил равнодушное лицо. Модник стоял от меня в паре метров и, утопив руки в карманы штанов, разглядывал на стене снимки. Те, от которых мне противно сделалось. Изучал их с таким внимательным видом, будто впервые увидел их. Я ничего ему не ответил. Стоял и молчал. Прикинулся, что не расслышал вопроса. Невежливо я поступал, не спорю, да он тоже хорош. Задал вопрос, а сам на меня даже и не взглянул. И неизвестно было, к кому он обращается, ко мне или к той рыжей корове на четвереньках.

Он, наверное, еще с минуту рассматривал фотографии, прежде чем снова спросил меня.

– Ты так и не ответил. Как тебе снимки? Понравились? – повторил он. Он вперился в меня взглядом и ждал, что я отвечу.

– Нет, не понравились, – произнес я спокойно.

Пусть он и мамин знакомый считается и согласился меня сфотографировать, все равно скатерти праздничные перед ним стелить у меня желания не было. Сказал начистоту. Может быть, ему и поют все, как один, хвалебные песни, мол, какие у вас замечательные фотографии, и сами вы невыносимо талантливый, мастер и маг, но я-то не собирался так поступать. Даже если он разозлится, откажется меня снимать и выставит сейчас же за дверь, ничего страшного, подумал я, перебьемся. Жил же я без этого, и Олеся с Гаврошем живут и нисколечко не печалятся.

– Не понравились, – говорю.

Фотограф посмотрел на меня с любопытством и вдруг улыбнулся по-свойски.

– Сурово, но честно, – произнес он и опять к фотографиям повернулся, разглядывать взялся.

Откровенно сказать, я не ожидал, что так все обернется. Я думал, он засопит, надуется, капризничать станет. Есть такие люди, которые себя, как грудные дети, ведут. А он – нет, наоборот похвалил.

– Что, ни одной нет хорошей? – через время с сомнением в голосе поинтересовался фотограф. – Все никудышные?

– Не все, – ответил я.

– Ага, значит, все-таки что-то пришлось по вкусу?

– Вот эта фотография классная, – я приблизился к письменному столу и указал на черно-белый снимок, на котором было запечатлено лицо старика.

Фотограф развернулся и, увидев, на какую фотографию я тычу пальцем, медленно ко мне подошел.

– Знаешь, она мне тоже нравится, – признался он.

Еще бы, подумал я, конечно, как такая фотография может не полюбиться, тем более, если ты сам ее автор.

– А почему она тебе показалась лучше других? Что в ней особенного?

– По-настоящему все, по-честному, – говорю, – всему веришь. Все как в жизни. Не приглажено, не примазано… Морщины, взгляд, борода. Даже запах, и тот ощущается.

– Запах? Какой еще запах? – модник с удивлением уставился на меня.

– Запах, – говорю, – моего деда. Этот человек на моего деда походит здорово. Я когда на фотографию эту гляжу, деда своего вспоминаю и запах его чувствую, с табачной горчинкой.

– А если на те снимки смотришь? – он кивнул в сторону боковой стены.

– А когда на эти фотографии смотрю – ничего не понимаю. Злость меня на этих людей разбирать начинает. Что они все такие придурки. Перед объективом ломаются и ведут похабно себя. Не стыдно им? А если их родные увидят? К примеру, их мамы и папы? Или их дети? Как они им объяснят такое вот свое поведение?

– Ясно, – улыбнулся фотограф. Он помолчал несколько секунд, потом добавил: – Ну ты, брат, даешь. Спасибо за критику… К твоему сведению, на снимке мой отец. Я его два месяца назад фотографировал. Он в пригороде живет, держит коз и пишет пейзажи. Тридцать лет в госпитале для ветеранов хирургом отработал, а теперь перебрался в деревню. Ладно, пошли работать. Меня Виктором Ильичем зовут, – напомнил он, – ты, кажется, в прошлый раз мое имя мимо ушей пропустил.

Он повернулся и неспешно пошел к треноге, к которой уже успел прикрутить камеру. Я наблюдал, как он возится, подстраивая по высоте ножки, и подумал про себя, что, в сущности, не такой уж он и модник, этот Виктор Ильич, и вовсе даже не пижон. Пижоны – они другие. Мне они много раз попадались. Тем более у него отец вон какой, с дедом моим точно два родных брата. И гордится он им не меньше, чем я своим дедом горжусь.

Студию я покинул минут через двадцать. Виктор Ильич все быстро отщелкал. Никаких заумных вещей он не выдумывал. Перед съемкой посоветовал мне думать о чем-нибудь радостном, мол, тогда все получится. Он дал мне твердое обещание, что постарается, чтобы снимки вышли не хуже той фотографии, на которой его отец был заснят. Я его не просил, он сам слово дал. Когда я уходил, Виктор Ильич протянул мне на прощание руку. Крепкая у него рука оказалась. Наверное, у его отца точно такая же. А на себя я был всерьез раздосадован за то, что посчитал поначалу Виктора Ильича хлыщем. Мне подумалось, что если бы я попросил его разрешить Сереге поприсутствовать в студии, он бы ни за что нам не отказал, не такой у него характер.

Выйдя из студии, я спустился на третий этаж, проследовал мимо вахты и, приоткрыв дверь на треть, кошкой проскользнул в мамину аудиторию. Серега сидел на последнем ряду за тем же столом, за которым устроился еще при моем уходе. Стараясь ступать неслышно, я добрался до конца кабинета, плюхнулся на стул возле Олеси и, вертя головой, осмотрелся. Впереди нас было несколько свободных рядов и только потом, начиная примерно от середины, сидели человек пятнадцать посетителей маминых курсов – серьезные тетки и дядьки. Наверное, все сплошь работают в каких-нибудь богатых конторах и модных офисах, подумал я.