женщина, — сказала мать. — Я возьму только то, что он мне был должен, и ни фартинга[13] больше. Держи сумку миссис Кроссли!
И она начала отсчитывать деньги, перекладывая их из мешка в сумку, которую я держал. Это было трудное дело, отнявшее много времени. Тут были собраны и перемешаны монеты самых разнообразных чеканок и стран: и дублоны, и луидоры, и гинеи, и пиастры[14], и еще какие-то неизвестные мне. Гиней было меньше всего, а мать моя умела считать только гинеи.
Когда она отсчитала уже половину, я вдруг схватил ее за руку.
В тихом морозном воздухе пронесся звук, от которого кровь застыла у меня в жилах, — постукивание палки слепого по мерзлой дороге. Стук приближался, и мы прислушивались к нему, затаив дыхание. Затем раздался громкий удар в дверь трактира, после этого ручка двери задвигалась и лязгнул засов — нищий пытался войти. Наступила тишина внутри и снаружи. И наконец опять послышалось постукивание палки. К нашей неописуемой радости, оно теперь удалялось и скоро замерло.
— Мама, — сказал я, — бери все, и бежим скорей.
Я был убежден, что запертая на засов дверь показалась слепому подозрительной, и побоялся, что он приведет сюда весь свой осиный рой.
И все же как хорошо, что я догадался запереть дверь на засов! Это мог бы понять только тот, кто знал этого страшного слепого.
Но мать, несмотря на весь свой страх, не соглашалась взять ни одной монетой больше того, что ей следовало, и в то же время упрямо не желала взять меньше. Она говорила, что еще нет семи часов, что у нас уйма времени. Она знает свои права и никому не уступит их. Упорно спорила она со мной до тех пор, пока мы вдруг не услыхали протяжный, тихий свист, раздавшийся где-то вдалеке на холме.
Мы сразу перестали препираться.
— Я возьму то, что успела отсчитать, — сказала она, вскакивая на ноги.
— А я прихвачу и это для ровного счета, — сказал я, беря пачку завернутых в клеенку бумаг.
Через минуту мы уже ощупью спускались вниз. Свеча осталась у пустого сундука. Я отворил дверь, и мы вышли на дорогу. Нельзя было терять ни минуты. Туман быстро рассеивался. Луна ослепительно озаряла холмы. Только в глубине лощины и у дверей трактира клубилась туманная мгла, как бы для того, чтобы скрыть наши первые шаги. Но уже на половине дороги, чуть повыше, у подножия холма, мы должны были неизбежно попасть в полосу лунного света.
И это было не все — вдалеке мы услышали чьи-то быстрые шаги.
Мы обернулись и увидели прыгающий и приближающийся огонек: кто-то нес фонарь.
— Милый, — вдруг сказала мать, — бери деньги и беги. Я чувствую, что сейчас упаду в обморок…
«Вот теперь нам совсем конец», — решил я. Как проклинал я трусость наших соседей! Как сердился на свою бедную мать и за ее честность, и за ее жадность, за ее недавнюю опрометчивую смелость и за ее теперешнюю слабость!
К счастью, мы проходили возле какого-то мостика. Я помог ей — она шаталась — сойти вниз, к берегу. Она вздохнула и склонилась ко мне на плечо. Не знаю, откуда у меня взялись силы, но я потащил ее вдоль берега и втащил под мост. Боюсь только, что это было сделано довольно грубо. Мостик был низенький, и двигаться под ним можно было только на четвереньках. Я забился под арку, а мать осталась почти вся на виду. Это было в нескольких шагах от трактира.
Глава V
Конец слепого
Оказалось, что любопытство мое было сильнее страха. Я не мог усидеть на месте. Осторожно вылез я из-под моста и спрятался за кустом ракитника. Отсюда я отчетливо видел дорогу перед дверью трактира.
Едва я занял свой наблюдательный пост, как появились враги. Их было человек семь или восемь. Они быстро приближались, громко и беспорядочно стуча башмаками. Человек с фонарем бежал впереди всех. За ним следовали трое, держась за руки. Несмотря на туман, я разглядел, что средний в этом «трио» — слепой нищий. Затем я услышал его голос и убедился, что был прав.
— Ломай дверь! — крикнул он.
— Есть, сэр! — отозвались двое или трое.
И они кинулись в атаку на дверь «Адмирала Бенбоу»; человек с фонарем шел сзади. У самой двери они остановились и принялись совещаться шепотом. Очевидно, их поразило, что дверь не заперта. Затем опять раздались приказания слепого. Нетерпеливый, бешеный голос его становился все громче и визгливее.
— В дом! В дом! — кричал он, проклиная товарищей за медлительность.
Четверо или пятеро вошли в дом, двое остались на дороге вместе с ужасным нищим. Потом после нескольких минут раздался крик удивления и чей-то голос завопил изнутри:
— Билли мертвый!
Но слепой снова выругал их за то, что они так копаются.
— Обыщите его, подлые лодыри! Остальные наверх, за сундуком! — приказал он.
Они застучали башмаками по ветхим ступеням — верно, весь дом задрожал от их топота. Затем снова раздались удивленные голоса. Окошко в комнате капитана распахнулось настежь, и вниз со звоном посыпались осколки разбитого стекла. Из окна высунулся человек. Голова его и плечи были хорошо видны при свете месяца. Он крикнул слепому нищему, стоявшему внизу на дороге:
— Эй, Пью, здесь уже успели побывать раньше нас!.. Кто-то перерыл весь сундук сверху донизу!
— А то на месте? — проревел Пью.
— Деньги тут.
— К черту деньги! — закричал слепой. — Я говорю о бумагах Флинта.
— Бумаг не видать, — отозвался человек.
— Эй, вы, там, внизу, посмотрите, нет ли их у покойного! — снова крикнул слепой.
Другой разбойник — вероятно, один из тех, кто остался внизу обыскивать труп капитана, — появился в дверях трактира.
— Его успели обшарить до нас, — сказал он, — нам ничего не оставили.
— Это все здешние хозяева да ихний щенок! — крикнул Пью. — Жаль, что я не выдавил ему глаза… Эти люди были здесь совсем недавно. Когда я хотел войти, дверь была заперта на засов. Ищите же их, ребята! Ищите во всех углах…
— Да, они были здесь. Они оставили горящую свечу, — сказал человек в окне.
— Ищите! Ищите! Переройте весь дом! — повторил Пью, стуча палкой.
