В течение нескольких дней нет даже намека на новое подпольное собрание. Каждое утро я втираю тональный крем на Дьявольский поцелуй на моей шее до тех пор, пока он, наконец, не исчезнет, оставив мне одновременно и облегчение, и печаль. Я нигде не видела Стива Хилта: ни на пляже, ни на Бэк Коув, ни около Старого Порта; Анжелика была вдалеке от меня и под присмотром, но, несмотря на это, ей удавалось передать мне записку, объясняющую, что ее родители стали пристальнее за ней наблюдать с тех пор как узнали, что Сара Стерлинг заболела deliria.
Фред берет меня на гольф. Я не играю, поэтому вместо этого тащусь позади его, в то время как он ведет почти идеальную игру. Он обаятелен и вежлив, и довольно правдиво притворяется, будто ему интересно то, что я говорю. Когда мы проходим мимо людей, они оборачиваются, чтобы взглянуть на нас. Все знают Фреда. Люди искренне его приветствуют, спрашивают, как поживает отец, поздравляют с обретением пары, и никто даже не заикается о его первой жене.
Мне повезло.
Я задыхаюсь.
Регуляторы заполняют улицу.
Лина до сих пор мне не звонит.
Позже, в один жаркий вечер в конце июля, она появляется: проносится мимо меня по улице, ее глаза умышленно направлены на тротуар, и мне приходится три раза позвать ее, прежде чем она обернется. Она останавливается на горке, на ее лице пустота, — я не могу понять, что она чувствует, — Лина не делает никаких усилий, чтобы подойти ко мне. Мне приходится пробежаться в горку навстречу к ней.
— И что? — говорю я, подходя ближе, немного задыхаясь. — Теперь ты будешь просто проходить мимо? — я хотела обратить вопрос в шутку, но вместо этого он прозвучал как обвинение.
Она хмурит брови.
— Я не видела тебя, — говорит она.
Мне хочется ей верить. Я смотрю вдаль, кусая губу. Я чувствую, что могу расплакаться, прямо здесь в мерцающей, послеполуденной жаре, город за Минжоу Хилл расплывается, как мираж. Я хочу спросить ее, где она была, сказать, что я скучаю, сказать, что мне нужна ее помощь.
— Почему ты не перезвонила мне? — вырывается вместо этого.
— Я получила список партнеров, — выпаливает она одновременно.
На мгновение я опешила. Не могу поверить, что после стольких дней внезапного и необъяснимого молчания, это первое, что она мне говорит. Я проглатываю все, что собиралась ей сказать, мой тон становится любезным и равнодушным.
— Ты еще не выбрала? — говорю я.
— Ты звонила? — спрашивает она. Опять мы говорим одновременно.
Кажется, она искренне удивлена. С другой стороны, Лину всегда трудно понять.
Большинство ее мыслей, большинство ее истинных чувств, похоронены глубоко внутри.
— Я оставила тебе где-то три сообщения, — говорю я, пристально наблюдая за ее лицом.
— Я не получала никаких сообщений, — быстро говорит Лина. Я не знаю, говорит ли она правду. В конце концов, Лина всегда настаивала, что после исцеления мы не будем друзьями: наши жизни будут слишком разными, наши социальные круги слишком удаленными. Возможно, она решила, что уже сейчас разница между нами слишком большая.
Я вспоминаю, как она смотрела на меня на вечеринке на ферме Роринг Брук, как она отпрянула, скривив губы в улыбке, когда я пыталась дотянуться до нее. Неожиданно я чувствую, будто мне все это просто снится. Мне снится красочный, очень яркий день в то время, как образы бесшумно проходят передо мной — Лина шевелит ртом, двое мужчин загружают ведра в грузовик, маленькая девочка в купальнике больше ее размера сердито смотрит на нас с порога — а я говорю, отвечаю, даже улыбаюсь, пока мои слова впитываются в тишину, в яркий белый свет залитого солнцем сна. Потом мы идем. Я иду с ней к ее дому, если только я не дрейфую, плыву и скольжу над мостовой.
Лина говорит, я отвечаю. Слова тоже дрейфуют — все это вздор, сонная болтовня.
Сегодня я пойду на еще одну вечеринку в Deering Highlands с Анжеликой. Там будет Стив. Горизонт опять прояснился. Лина смотрит на меня, с неприязнью и страхом, когда я рассказываю ей об этом.
Это не важно. Больше ничего из этого не имеет значения. Мы опять движемся к цели — к чистоте, к покрову тишины.
Но я буду продолжать двигаться. Я буду подниматься выше и выше и вырвусь — вверх, и вверх, и вверх, в громовой шум и ветер, как птица, засасываемая небом.
Мы останавливаемся в начале ее квартала, где я стояла буквально на днях, наблюдая, как она весело и не смущаясь шла по тротуару с Грейс. Улица по-прежнему была завалена листовками, несмотря на то, что сегодня безветренно. Они идеально развешены, углы выровнены, украшенная эмблемами печать правительства, словно типографская ошибка, напечатана сотни раз по обе стороны улицы. Еще одна кузина Лины, Дженни, играет в футбол с другими детьми в конце квартала.
Я пячусь назад. Не хочу, чтобы меня заметили. Дженни знает меня, и она умна. Она спросит, почему я больше не прихожу, она уставится на меня своими холодными, смеющимися глазами и узнает, почувствует, что мы с Линой больше не друзья, что Ханна Трент испаряется, как вода под полуденным солнцем.
— Ты знаешь, где меня найти, — говорит Лина, мимоходом указывая на улицу. «Ты знаешь, где меня найти». Звучит так, будто меня прогоняют. И вдруг, я уже не чувствую, что сплю или плыву. Бремя заполняет меня, увлекая обратно в реальность, обратно к солнцу и запаху мусора, и пронзительным крикам детей, играющих в футбол на улице, к лицу Лины, спокойному и безразличному, словно уже подверженному исцелению, словно мы никогда ничего не значили друг для друга.
Тяжесть в моей груди растет, и я знаю, что в любую секунду расплачусь.
— Ладно. Увидимся! — быстро говорю я, срывая дрожь в голосе кашлем. Я разворачиваюсь и быстро ухожу, в то время как мир начинает скручиваться в акварель цветов, как жидкость, кружащаяся в водостоке.
— До встречи, — говорит Лина.
Теперь волна катится от груди к горлу, неся с собой желание развернуться и позвать ее, сказать, что я скучаю. Рот заполняется кислым привкусом, который растет с теми старыми, глубокими словами, и я чувствую, как сжимаются мышцы моего горла, пытаясь прижать их, вернуть обратно. Но желание становится невыносимым, и сама того не подозревая, я понимаю, что кружусь, называя ее имя.
