Карташев поклонился монахине и, идя с матерью по мощеным плитам монастырского двора, сказал:
- Очень симпатичная и не глупая.
- О, очень не глупая. Она всем монастырем управляет собственно, но и самая смиренная, как видишь, не пренебрегает никаким трудом, никогда послушнице не позволяет прибрать у себя, все решительно сама делает.
Церковь, охваченная с трех сторон деревьями, сверкала своими белыми фронтонами.
- Смотри, как радостно, точно машут нам деревья, - сказала мать.
- Очень уютно и очень чисто, - ответил сын.
Когда они входили под своды церкви, женский хор где-то на хорах звонко пел, а священник, благословляя редкую толпу, говорил:
- Благословение господне на вас.
Мать радостно, тихо шепнула сыну:
- В какой момент вошли - чудный знак!
- У вас ведь плохих нет, - так же тихо ответил ей сын.
Мать встала на колени и погрузилась в молитву.
Обедня кончилась, мать пошепталась с диаконом, и сейчас же начался молебен.
Мать весь молебен прослушала на коленях. В одном месте молебна она дернула сына за ногу и показала на пол. Он тоже встал на одно колено и наклонил голову, думая, долго ли надо ему так стоять. Ноги его затекли, и он опять поднялся на ноги, думая, как это мать может стоять так долго.
Когда молебен кончился, он сказал это матери.
- А завтра три часа придется стоять так!
- Почему?
- Первый день троицы, весь акафист святой троицы - все на коленях.
- Хорошо, что предупредили, - усмехнулся Карташев.
- Глупенький, это твое дело, мне важно было сегодняшнее. Ты мне такой праздник сегодня сделал... Больше, чем окончание курва.
И священнику и диакону мать представила сына.
Священник покровительственно смотрел на Карташева и говорил:
- Ну, стройте, стройте нам дороги, да покрепче, чтоб костоломками не были. Место уже имеете?
- Нет еще.
- Ну, все в свое время. Довлеет дневи злоба его.
- Вот, вот, батюшка, - сказала Аглаида Васильевна, - золотыми буквами в сердце всякого должны быть написаны эти слова.
- А без этого как жить? Разве чирикали бы так беззаботно птички, была бы вся эта божья благодать?
И священник указал кругом. В открытые окна церкви заглядывали зеленые деревья, белые и розовые кисти цветущих акации, сверкало там за окнами солнце, еще более яркое от прохлады в церкви. Уже вносили траву для завтрашнего дня, и этот аромат свежих трав, настой мяты, васильков и других полевых цветов слился с свежим и сильным запахом белой акации, сирени.
Они повернулись к выходу, и Карташев вдруг увидел у одной из колонн скромную фигурку Аделаиды Борисовны.
Аглаида Васильевна так и рванулась к ней и, горячо целуя, сказала:
- Голубка моя стоит здесь... Вы были на молебне?
- Да.
- Я никогда вам этого не забуду! Сегодня такой для меня праздник...
Аделаида Борисовна покраснела, как краснеют девушки ее возраста - до корня волос, до слез.
Карташев с несознаваемым восторгом смотрел на нее.
Но при выходе Аделаиде Борисовне пришлось еще раз покраснеть и даже совсем сгореть от стыда.
У притвора стоял нищий, высокий старик, угрюмый, державший себя с большим достоинством.
Аглаида Васильевна остановилась и подала ему.
Аделаида Борисовна достала маленький изящный кошелек, вынула оттуда серебряную монетку и тоже подала.
Старик посмотрел на нее и сказал:
- Да пошлет тебе господь хорошего мужа! Святому Артемию молись.
Выходившая уже Аглаида Васильевна остановилась, как пораженная громом. Она так и стояла, пропустив вперед сына и Аделаиду Борисовну, а затем, повернувшись к церкви, перекрестилась и положила земной поклон. После этого она подошла к нищему и, подавая ему трехрублевую бумажку, сказала:
- Молись, угодный богу человек, чтоб пророчество твое сбылось! - И совсем шепотом прибавила: - Молись за Артемия и Аделаиду!
И Аглаида Васильевна вышла на полянку, где ждали ее сын, Аделаида Борисовна, мать Наталия и другая монахиня, тоже пожилая, маленькая, полная.
- Милости просим!
- Позвольте прежде всего, дорогие мои, - сказала Аглаида Васильевна, познакомить вас с этой дорогой моей барышней. Она сестра Евгении Борисовны.
- А-а! - воскликнули монахини и жали руку Аделаиды Борисовны.
- Ну, тогда и вас уж тоже позвольте просить для знакомства на чашечку чаю.
Мать Наталия, махнув рукой и добродушно прищурившись, сказала:
- Уж все равно заводить знакомство, чем с одним, - она посмотрела на Карташева, - так вдвоем еще веселее.
Она скользнула по Аделаиде Борисовне и, низко кланяясь, протягивая рукой вперед, кончила:
- Милости просим, милости просим, и да благословит ваш приход господь бог и святой Пантелеймон наш! Мать Наталия и мать Ефросиния, вперед дорогу показывайте!
- Ну, или так - мать Наталия вперед, а я сзади, чтоб не разбежались! сказала вторая монахиня.
- И я с вами! - сказала ей Аглаида Васильевна.
Так они и шли под боковой колоннадой, и шаги их звонко отдавались по плитам, - впереди мать Наталия, потом Аделаида Борисовна и Карташев, а сзади Аглаида Васильевна с матерью Ефросинией.
Потом пошли длинным желтым коридором с такими же каменными плитами, темными, блестящими и звонкими. В окна коридора лил яркий свет, по другую сторону коридора шел ряд дверей в кельи. Иногда такая дверь отворялась, и оттуда выглядывала голова монашки. Увидев Аглаиду Васильевну, монашки радостно целовались, а Аглаида Васильевна знакомила их с ее сыном и Аделаидой Борисовной.
- А вот и наша хата! - сказала мать Наталия, широко распахивая дверь своей кельи и низко кланяясь. - Не побрезгуйте, Христа ради!
Все вошли в низкую продолговатую и узкую келью с маленьким окошечком в тенистую часть сада. В келье пахло кипарисом, мятой и еще какими-то пахучими травами или маслами.
Вдоль одной стены, ближе к окну, стояла застланная нара, против нее вдоль противоположной стены стенной шкаф со множеством полочек и ящичков.
Ближе к двери простой деревянный стол, покрытый цветной скатертью. Принесли еще два табурета, и все сели.
Молодая монахиня внесла медный, ярко блестевший самовар. Самовар кипел, пышно разбрасывая вокруг себя струи белого пара.
Молодая монахиня поставила самовар и ждала приказания. Это была стройная, красивая, с живым взглядом черных глаз девушка.
- Вот, позвольте вас познакомить, - сказала, привставая, мать Наталия, - наша молодая послушница Мария, во Христе.
- Мы знакомы, - приветливо ответила Аглаида Васильевна и поцеловалась с молодой монахиней.
Молодая Мария прильнула к Аглаиде Васильевне, так же радостно прильнула и к Аделаиде Борисовне и, потупясь, протянула руку Карташеву.
- А теперь, дорогая Мария, - сказала мать Наталия, - принеси нам хлебушка, икорки, балычка, грибков.
Мария бросилась было к дверям.
- Да, постой! - спохватилась мать Наталия, - принеси и сливочек. - И, обращаясь к Аглаиде Васильевне, прибавила: - Что ж нам неволить их? - Она показала на молодежь. - Придет еще время им поститься.
- Какая красавица ваша Мария! - качала головой Аглаида Васильевна, - и какая молодая! Невольно страшно за нее: вдруг - пожалеет.
- Господь спаси и помилуй, - перекрестилась мать Наталия, - у нас в болгарском монастыре был такой случай... Мария ведь тоже болгарка; еще девочкой со мной была! Ох, и перестрадали мы!
Разговор перешел на болгарские монастыри, на Болгарию, откуда мать Наталия только в прошлом году приехала. Начавшаяся война вызвала особый интерес к стране, за которую лилась теперь кровь.
Принесли просфоры, хлеб, икру, балык, грибки и сливки.
Все, не исключая и послушницы, сели около стола. Мать Наталия рассказывала, не торопясь, толково и умно.
- И красивы же болгарки. Таких красивых женщин, я думаю, нигде в мире в другом месте нет. Видала я Библию с рисунками. Так вот там только такие лица. И лицом, и складом, и поступью - всем взяли - каждая царица. А мужики у них маленькие, кривоногие, и, прости господи, есть такие уроды, что во сне увидишь - и испугаешься.
И когда все смеялись, мать Наталия смотрела, кивала головой и добродушно повторяла:
- Уроды, уроды...
- Есть и красивые! - сказала послушница и покраснела.
- Старыми глазами, может, и проглядела, - ответила сдержанно мать Наталия и заговорила о своей предстоящей поездке в соседний монастырь.
Напившись чаю, гости встали и, приглашая монахинь, попрощались с ними.
На обратном пути в коридор высыпал весь монастырь. Были тут и старухи и молодые. Все они ласково кивали головами, иногда крестили и по проходе о чем-то шушукались.
Аглаида Васильевна услыхала один этот возглас:
- В добрый час!
И, наклонив голову, перекрестилась.
Прямо из монастыря Аглаида Васильевна поехала по делам в город, а в это время мать Наталия крикнула Аделаиде Борисовне и Карташеву:
- А в садике нашем и не побывали; зайдите посмотреть!
