Читаем без скачивания Наедине с одиночеством. Рассказы - Эжен Ионеско

Я сделал над собой усилие, сосредоточился, постаравшись забыть все дороги, которыми ходил прежде, все города, улицы, предметы, всех людей. Я бросился в мир и сделал это в первый раз. Я хотел вновь увидеть загадочность мира, добиться того, что мне иногда удавалось. Я будто присутствовал на спектакле, наблюдая со стороны, на расстоянии, не принимая участия в происходящем действе, не будучи ни актером, ни статистом, то есть не исполняя ни одной из тех ролей, в которых мы обычно выступаем. Окружен людьми — и вместе с тем не среди них. Иногда это усиливало мою тревогу, но чаще она исчезала. Никаких невольных или привычных оценок либо обобщений: мол, эти люди, улицы некрасивы или красивы, хороши или плохи, подходящи или неподходящи, опасны или безопасны. Мне удалось достичь определенной нравственной нейтральности. Или эстетической нейтральности. «Они» не были мне подобны, сделав еще одно усилие, я перестал понимать значения слов, которые произносили люди в ресторане. Как будто они разговаривали на незнакомом мне языке. Все это было не реальностью, а лишь призрачным видением, иллюзией того, что есть ничто. Тарелки и ножи, вилки и автобусы все превратилось в нечто такое, с чем не знаешь, что делать, чем не умеешь пользоваться. Таинственные, почти неразличимые существа двигались вдоль чего-то, напоминающего улицу, перемещались в некоем подобии пространства, проходили и исчезали в первый и последний раз. Реально существовал лишь я один. Я снова оказывался перед глухой стеной непостижимого. Где находится эта стена? Где нахожусь я? Я чувствовал себя чем-то уникальным в призрачном круговороте. Реальным было лишь пространство, которое заполнял собою я. Причем я разрастался, что было своего рода эйфорией. Чем более нереальным казалось мне «все это», тем больше крепла моя уверенность в том, что я — существую. Однако эту эйфорию следовало тормозить — не разрушать, но сдерживать. Иначе я принял бы такие размеры, что, заняв все экзистенциальное пространство, вновь очутился бы у невидимых стен непостижимого. Не знаю, насколько точно мне удается выразить то, что я хочу сказать. Трудно подобрать слова, чтобы передать это состояние. Голос разума нашептывал мне, что я не один, что подобных мне много, но я пытался его заглушить. Только когда я чувствую себя одиноким, космически одиноким — собственным создателем и собственным богом, творцом всех этих видений, — только в такие моменты я чувствую себя вне опасности. В таком одиночестве, как правило, не чувствуешь себя одиноким. Оно не абсолютное, а космическое, и многое уносишь с собой; есть еще другое, малое одиночество — социальное. В абсолютном одиночестве нет ничего постороннего — чьего-то присутствия, воспоминаний, образов, которые мучают вас, надоедают вам. Бывает одиночество невыносимое, наполненное тоской и скукой, и тогда ты нуждаешься в других людях, зовешь их, обращаешься к ним, некоторых боишься, но устремляешься к ним, как будто собираешься разоружить, или же, напротив, бежишь от них — в общем, веришь в их существование… Я не был богом, не создавал все эти скоротечные видения — мне их являли, показывали. Кто-то, а не я, был творцом. Я же терпел, и все же пытался сопротивляться, пытался держаться осторонь, быть лишь наблюдателем, не входя в игру, и вместе с тем не мог со всем этим не считаться.

Еще несколько мгновений я находился — вне. Голоса все еще звучали неразличимым шепотом, а люди выглядели призраками. Затем было падение — я возвращался в реальность. Вещи вновь обретали свою идентичность. Я предпринял еще одно усилие, чтобы вернуться в «другое место», туда, где все это не имело имени. Я стал пристально разглядывать пятно от красного вина, расплывшееся на скатерти. Я уже с успехом проделывал такой эксперимент. Он заключался в том, чтобы смотреть на что-то до тех пор, пока не перестанешь понимать, что это такое. Пятно, например, должно стать «я не знаю, чем», не знаю, на чем — на скатерти, которая не была больше ни скатертью, ни белым пространством, ни местом, на котором расплылось пятно. Однако сейчас я не мог сосредоточиться. Может быть, из-за официантки, которая, проходя мимо меня, бросила:

— Вы не будете больше есть бифштекс?

А ведь мне удалось комфортно расположиться в «другом» месте, все втянув в это другое место — даже бесцветные фразы, шаги, жесты людей, которые походили на жесты, но уже не были жестами. Нередко мне достаточно было многократно и быстро повторить слово «лошадь» или «стол», чтобы понятие освободилось от своего содержания, чтобы исчезло всякое содержание. Но в этот вечер дело не шло.

— Нет, не буду, — ответил я официантке, — вы можете принести десерт, а потом кофе, нет, принесите все вместе.

Голоса стали твердыми и горькими, а потом слились в неразборчивый шепот.

Все остальное было на своих местах: подвешенные к потолку лампы не шевелились, даже земля не дрожала. Когда я только начинал свои эксперименты, в пятнадцать или семнадцать лет, другое место появлялось быстрее. Чаще всего возникало нечто вроде светящегося ореола. А когда это состояние уходило, со мной оставалось воспоминание о светящемся мире. Я старался сохранять это радостное воспоминание как можно дольше — несколько дней, а может, и недель. Теперь, когда я вхожу в это состояние с гораздо большим трудом и гораздо реже, оно оставляет ощущение неуверенности, удрученности на грани с тоской. Я не был уверен — на самом ли деле я чувствовал то, что чувствовал.

Итак, все вернулось на круги своя, вещи стали называться своими именами. Я съел десерт, выпил кофе. Что делать теперь? Простая мудрость учит нас радоваться любым мелочам, которые дарит жизнь. Я долго исповедовал этот принцип. Потом я научился также не слишком расстраиваться ни из-за малых, ни даже из-за больших вещей. Но повседневность переносить нелегко; наконец, труду легче предпочесть праздность. Между усилием и настоящей скукой лежит состояние маленькой скуки — его я и выбирал, ему отдавал предпочтение. Мне страшно не хотелось покидать ресторан. Я заказал стаканчик виноградной водки. Кроме меня в зале оставались лишь двое молодых людей, влюбленных друг в друга, как миллионы других.

Ничего не поделаешь, нужно уходить. Я ведь уже заплатил. Я снял с вешалки шляпу. Сказал «до свидания» официантке, которая, думаю, вздохнула с облегчением, хотя и выказывала мне свое расположение. Быть может, она собиралась пойти в кино или провести вечер у телевизора со своим другом, кстати, нужно купить телевизор, чтобы коротать вечера, чтобы легче было засыпать.

— О, мсье, я так устала, я возвращаюсь домой, чтобы только поспать… — сказала мне официантка; вид у нее, однако, был довольно бодрый. Не может быть, чтобы она ложилась только для того, чтобы отойти ко сну. Ее зовут Ивонна, сообщила она мне, вот только времени поболтать у нее нет, ну ничего, будет еще время — завтра, послезавтра. Я вышел из ресторана, повернул направо, на хорошо освещенном проспекте было еще довольно много людей. Но уже меньше. Я повернул за угол направо. И оказался на маленькой улочке с редкими прохожими. Спали еще далеко не во всех домах, по многих горели окна. Наконец я подошел к своему дому, вошел, прошел по коридору, мимо комнаты консьержки. Начал подниматься по лестнице на второй этаж. Дверь комнаты открылась, и выглянула консьержка. Сняв шляпу, я сказал ей: «Добрый вечер!». Не ответив, она шмыгнула назад.

Я дам ей на чай или сделаю какой-нибудь подарок, чтобы она почаще улыбалась, сказал я себе, снова надевая шляпу на голову. Недоверчивое выражение лица мне не нравится. Я взошел на третий этаж, за дверью квартиры справа залаяла собака. Я поднялся на четвертый этаж, подошел к своей квартире, открыл дверь, закрыл ее. Включил свет, повесил шляпу на вешалку. Зажег свет в большой комнате. Затянул шторы. Вытянулся на диване. Затем встал. Уселся в кресло. «Ты у себя дома, тебе хорошо». Так ли это? Да, все-таки хорошо. Есть страны, где нужно быть готовым ко всему: полиция, например, может войти к вам в дом в любой час дня или ночи. Воров я не боялся. Я не жил ни в богатом квартале, ни в богатой квартире. Но мне следовало бы чем-то заняться. Получше узнать квартал, например. А может, завязать какие-нибудь знакомства? Здесь я сомневался. Новые знакомства могут нарушить привычный уклад жизни. И о чем говорить? Сам я ничего интересного не расскажу. То, что смогут рассказать другие, меня не интересует. Чье-либо присутствие меня стесняет: возникает что-то вроде невидимой перегородки. Правда, не всегда. В конце концов, пять-шесть физиономий будет достаточно. Моя новая жизнь может наладиться в самое ближайшее время. У меня возникла мысль выпить еще немного коньяку. Но я подумал о завтрашнем дне, о возможной тошноте, о чугунной голове. Посмотрим, как все образуется, сказал я себе. Жизнь увлекательна, может произойти столько неожиданных событий! Маленьких, не больших. Я не люблю большие приключения, от них только устаешь и ничего больше.