Вдобавок, из-за перегрузки сгорели силовые системы звездолета. Сгрели — не то слово. Испарились, расплавились, слились с исходным материалом астероида. Но машину спасли. Звездолет всего-навсего потерял ход. Правда, на борту остался планетолет. С огромным энергоресурсом. Этот планетолет я хорошо знаю. Я в нем живу. Теперь он называется базой.
Планетолет — хорошая машина. Но он не предназначен для межзвездных перелетов на полторы сотни парсеков. У него нет брони толщиной в километр для защиты от радиации. Ведь на субсветовых скоростях любое встретившееся тело, любая пылинка становится радиацией. Планетолет хорош для полетов на низких скоростях внутри системы.
Когда звездолет пролетал мимо цели, весь экипаж перешел на борт планетолета, лег в анабиоз, и автопилот быстренько, за месяц, на десяти-пятнадцати "g" погасил скорость. Из каждых десяти человек очнулись семь. Восьмиметровой толщины железный щит уберег анабиозные саркофаги от тяжелых ионов, жесткого гамма и всех прочих излучений, но не от запредельных перегрузок. Перед посадкой щит выбросили в космос.
Нечего говорить, что вся научная программа полетела кувырком. Одно дело — изучать мир с точки зрения экскурсанта в музее. Ах, какая интересная кремнийорганика! Ах, какой смешной, любопытный казус! И другое дело — жить с этой кремнийорганикой на одной планете.
После потери звездолета вся программа была урезана до одного пункта. Нащупать в прошлом пришельцев и просить у них помощи. Тогда, восемьдесят лет назад, это казалось реальным. Было создано подразделение хронодесанта.
И вот я сижу, положив ноги на стол, потягиваю апельсиновый сок, а через час в прошлое уходят Бор, Мета и еще двое, которых вы не знаете. В какое время они попадут, никто не знает. Могут провалиться на четыреста лет, а могут на четыре миллиона. Вот такой разброс. Пришельцы жили здесь около десяти лет. Возвели грандиозный город-завод, который продержался порядка тысячи лет. Есть гипотеза, что завод был оставлен для нас. Пришельцы получили наше послание и помогли, чем смогли. Но, за тысячу лет что-то разладилось, и у киберов началась гражданская война. Пышным цветом расцвела киберэволюция. И усохла триста тысяч лет спустя. Десантники не любят этот период. Двойная опасность. Живые монстры охотятся за людьми, а кибермонстры — за металлом. С металлом у них напряжонка. В ходе естественного отбора ненароком усушили всех рудокопов. Или забыли, как руду в металл переплавлять. Начали вырабатывать металл исключительно друг из друга, и довольно быстро вымерли. Как мамонты, как динозавры, как шерстистые носороги, как пещерные медведи. Продолжать?
Сижу в той же позе, но уже за пультом. Группу Бора сбросили пятнадцать минут назад. Пока они внутри круга. Осматриваются, производят необходимые анализы. Даже не знаю, какие. Меня это не касается. Поскольку они внутри круга, пульт меня тоже не волнует. Внутри круга их вытащат салажата. Вот когда они выйдут за круг, наступит мой черед поволноваться. Три часа дежурства. Пока они не отойдут от круга на десять километров. Не помню уже, когда последний раз работал в круге. Конечно, надо обучать молодых. Приучать к ответственности за жизнь человека. Но хотелось бы хоть изредка получать простой случай.
Когда десантники удалятся на десять километров, можно будет расслабиться. Уйти в релаксационную, например. Если что, позвать успеют. После двадцати километров можно идти домой.
Некоторые удивляются, почему в группе нет главного. Да потому что идут каждый сам по себе. Каждый десантник прокладывает свой собственный маршрут. Статистика говорит, так больше шансов выполнить задачу. А задача простая — приблизиться к зоне палеоконтакта, определиться во времени, оставить капсулу с посланием, вступить в контакт, или попытаться подчинить себе технику пришельцев — смотря в какое время высадился десант. На все — максимум двадцать дней. Потом сядет маяк. Двести пятьдесят километров в один конец. Обычно хватает недели. Бор, будучи стажером, часто укладывался в пять дней. Сейчас не торопится. Подбирает лишившихся маяка.
Скажете, нужно передвинуть базу ближе к зоне палеоконтакта? Нельзя! Уровень грунта и всего прочего менялся. Здесь, на побережье — уникальное место. Но — штормит. Предки об этом не подумали. Тогда не было такого понятия — финиш вне круга.
Возвращаюсь домой усталый, словно опять в тренировке десантников участвовал. Один раз попробовал — хватит. А ведь ничего не делал. Весь день просидел — руки в карманах, ноги на стол. Дежурство первого дня — вот как это называется. Старики называют — собачья вахта. Не знаю, почему. Но постепенно сам начинаю ботать по фене.
Врывается Лань. Без стука. Ведет себя как развязная девчонка. Словно между нами не было… м-м-м… разногласий. Включает громкую музыку. Интересно… Лань так себя не ведет. Обнимает меня, валит на койку, сует руку под подушку. Пока она меня целует, будто в охоте за ее ладонью, сую туда свою руку. Лань покорно разжимает пальцы и дает мне ощупать небольшую коробочку. Меньше зажигалки. Моим пальцем нажимает на кнопку.
И тут же становится официальной. Убирает руки, отодвигается на полметра, выпрямляет спину, будто жердь проглотила. Жаль. Я только вошел во вкус.
— Я здесь по поручению Бумера. Ночью хотела рассказать сама, но ты на фонтан сел. Сейчас ты вышел на такой уровень информированности, что должен знать все. Иначе начнешь делать глупости и натворишь бед. Десант преследует собственные цели во время проведения драйвов, проводит собственную политику. Совет об этой политике ничего не знает, и знать не должен.
— Здорово! Что же это за политика?
— Мы стараемся адаптировать планету под человека. Для этого необходимо заменить кремнийорганическую форму жизни нашей, углеродной. Желательно, земной.
— А почему совет об этом не должен знать?
— Потому что мы уничтожаем уникальное явление во вселенной. Планет с углеродной жизнью навалом. С кремнийорганической — только одна. Совет может решить, что восемь тысяч человеческих жизней стоят дешевле уникальной и очень перспективной биосферы.
— Лань, ты не считаешь, что нас здесь слишком мало, чтоб начинать политическую борьбу?
— Так и я об этом! Кто в совете? Люди они, конечно, хорошие. Гуманисты с большой буквы. Для них любая жизнь священна. А я этих монстров ненавижу! Ненавижу их синие шкуры. Ты не понимаешь, и нам, и им на планете места нет. Или — или. Я ставлю на нас. Хочу, чтоб мои дети небо над головой видели, а не потолки эти облезлые. Чтоб на воле жили, а не в бункерах бетонных. Пусть гуманистов из совета совесть не мучает. Пусть мои руки по локоть в крови будут. Придет время, снимем поле, правда все равно выплывет. Тогда я приму любое наказание. Ты что замолчал?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
