— И еще, — помолчав, произнес маркиз. — При тебе будет Кок-Эрон. Люби его как слугу, а уважай как старого воина. Его кровь смешалась с моей на полях войны. Обещай мне не покидать его, когда нужно будет помочь ему в старости.
— Обещаю, — прошептал Эктор.
— Держись, как подобает мужчине, — произнес мсье де Шавайе, заметив слезы на глазах сына. — Думай о земной жизни, как я думаю о небесной.
И отец благословил сына, положив ему руки на голову, пока тот стоял на коленях.
— Обними мня, — произнес он.
Эктор, плача, обнял отца. Тот поцеловал его в лоб.
— Теперь иди и позови ко мне духовника.
После принятия святых таинств мсье де Шавайе выслал всех из комнаты, повернулся набок и закрыл глаза, желая уснуть.
Шли часы, пока мадам де Версийяк расхаживала взад-вперед, роясь в углах, щелкая замками, сжигая какие-то бумаги и не переставая охать, что не мешало ей зорко следить за каждой мелочью. Между тем при встрече с кем-либо она усиленно терла сухие глаза, стараясь придать им заплаканный вид.
К вечеру Кок-Эрон осторожно прошел в комнату больного. Мсье де Шавайе уже оставил этот мир.
ГЛАВА 4. ПЕРВЫЕ ДНИ
Сразу после смерти маркиза мадам де Версийяк полностью овладела управлением замком. Но не только это было проделано ею. Из представленных документов следовало, что Замок Волшебниц вместе с принадлежавшими ему землями был заложен, а заимодавец — мадам де Версийяк. И что в отношении Эктора она является опекуншей. Вступив же в права заимодавца и опекуна, родственница сразу же принялась за перемены: продала охотничьи экипажи, избавилась от егерей, распродала конюшню и так далее…
Подросток Эктор, конечно, не обращал на это внимания, но Кок-Эрон решил, что пора привести в действие наказы старого маркиза. Первым объектом его действий на этом пути оказался кожаный мешок мсье де Шавайе с дукатами (благоразумно перепрятанный им в своей комнате под каменной плитой). Благодаря содержимому мешка он выкупил двух лучших лошадей старого маркиза в придачу с различным оружием.
Что же вы думаете? Когда мадам де Версийяк увидела, как в замок торжественно возвратились её бывшие лошади, навьюченные шпагами, ружьями, кинжалами, пистолетами и прочим, она потребовала к себе Кок-Эрона и учинила допрос, какие хитрости он применил для возвращения всего этого.
Разумеется, Кок-Эрон отвечал, что хитрость тут одна: его собственные накопления — плод его бережливости.
Но мадам появление бережливости в доме, где ею и не пахло, показалось чересчур внезапным. Не имея никаких фактов, чтобы опровергнуть слова Кок-Эрона, она довольствовалась тем, что объявила о своем решении урезать все расходы. За чем последовало указание Кок-Эрону взять на себя расходы по содержанию выкупленных лошадей.
Кок-Эрон, готовый ко всему, безмятежно ответил, что он всегда сумеет найти крестьян по соседству, которые в память об умершем маркизе дадут сена и соломы для двух его лошадей. На том и порешили.
А тем временем добрая женщина, сбросив маску, на ношение которой ей, бедной, приходилось прежде расходовать столько сил, не тратя времени мгновенно превратилась из мирного угря в ядовитую змею.
Кок-Эрон, который в бытность солдатом кое-что слыхал об искусстве обороны, решил терпеливо сносить все наскоки новой хозяйки, лишь бы не разлучаться с Эктором. В свою очередь, юноша, несмотря на свое сиротское положение, нисколько не входил в интересы мадам де Версийяк. Он делал, что хотел и когда хотел. И никакие запертые на ночь двери не могли служить ему препятствием болтаться, где и когда вздумается.
Но было бы чересчур наивно подозревать новую хозяйку в простом желании навластвоваться всласть. Ее сокровенным желанием было, как нетрудно догадаться, довести своего племянника до какого-либо безрассудного поступка, который позволил бы ей законным путем применить к нему санкции, передающие всю власть старшему в семействе. А с тем, разумеется, и свои права на наследство, точнее, на те крохи от него, что ещё оставались у Эктора. И лишь бдительность старого воина и его влияние на Эктора мешали осуществлению этих планов.
Разумеется, наивно было бы полагать, что мадам де Версийяк попытается их осуществить без основательной причины. Особа эта прекрасно понимала, что память о старом де Шавайе заставит выступить окружающих в защиту его сына, если понадобится.
Вообще-то описанную ситуацию ещё нельзя было назвать войной, но стычки авангардов и разъездов происходили почти ежедневно. Так что это можно было бы назвать — ну, скажем, Фрондой. Например, мадам де Версийяк приходит в голову продать книги из библиотеки отца Эктора, полезные ему или Кок-Эрону. После чего Кок-Эрон обращается за помощью к кожаному мешку. Сей субъект, «поворчав», разрешает себя развязать и выделяет некую сумму, после чего Кок-Эрон с важностью расставляет книги на прежних полках. В другой раз новая хозяйка объявляет, что нужно быть миллионером, чтобы расплатиться с учителями Эктора, и отказывает им. После чего Кок-Эрон вихрем скачет во Вьенну, договаривается, и те на другой день возвращаются.
В таких условиях бедной женщине ничего, разумеется, не оставалось, как, негодуя, метаться по комнатам, бранить всех, попадавших под руку, грозить прибегнуть к закону и все такое прочее. Но ей так и не удалось найти источник ресурсов Кок-Эрона. Того самого Кок-Эрона, которого нельзя было победить ни ласками, ни угрозами. А слова мадам де Версийяк оказывали на него не больше эффекта, нежели жужжание стаи комаров над ухом каменного сфинкса.
Но тут вдруг несчастная женщина встретила помощника в своей неравной борьбе.
Через полгода после смерти старого маркиза замок посетил некий аббат. Добрая госпожа приняла его со всеми изъявлениями радости, восторга и с фонтаном улыбок и любезностей, дотоле за ней не замечавшимися. В продолжение трех дней замок ходил ходуном. Отряды обойщиков оккупировали комнаты гостя, стремясь украсить их наилучшими обоями; плотники и краснодеревщики получили строгий наказ (и посулы, разумеется) изготовить лучшую мебель; каретники Вьенны трудились над каретой для прогулок аббата; команда поваров осела в замке самым прочным образом; дворецкий наполнил подвалы лучшими винами. Сама же бедная де Версийяк, нисколько не жалеемая этим персоналом, вынуждена была во все вмешиваться и наполнять помещения замка громким криком. Ибо праведный аббат, считавший — и вполне законно, — что все должно быть сделано наилучшим образом, никогда не находил, что сия заповедь прислугой выполнялась. Нет, воистину он был человек праведный!
Единственное, что поначалу смущало на фоне этой эйфории, — это происхождение аббата. Откуда он взялся и почему мадам де Версийяк с таким восторгом его приняла, оставалось загадкой. Видели, как он пришел пешком, однажды вечером, спокойно и с достоинством, как и полагается доброму сельскому кюре, возвращающемуся к своей пастве. Бедная мадам де Версийяк чуть не упала в обморок от радости, увидев его. Для начала они заперлись в комнате на целый час. И с того дня аббат поселился в замке, как человек, рассчитывающий пребывать там довольно длительное время.
