Натаныч на короткое мгновение замолчал, переводя дух, а потом, словно боясь не успеть рассказать всего, судорожно вздохнул и через силу продолжал, чувствуя, что времени остаётся всё меньше:
— Все эти годы я любил её беззаветно, ты знаешь сам, но есть у меня на душе грех, который ничто не властно искупить, даже моя никчёмная смерть. Не суди меня, Лёвушка, строго, строже, чем я, меня всё равно никто осудить не сможет. Существует ещё один человек, близкий мне и дорогой.
Лев удивлённо вскинул брови, а Натаныч, словно почувствовав это, дрогнул уголками губ, будто в усмешке.
— Не удивляйся, Лёвушка, тому, что я не был тем кристальным образцом, за который вы все меня принимали, и не суди строго, жизнь — она длинная. Не мог я сказать об этом Верунчику, когда мы были счастливы, не имел права, а теперь и подавно не нужно этого делать. Познакомился я с ней давно, когда в семидесятые летал на конгресс в Канаду. Мне сейчас семьдесят три, а тогда-то я был орлом. Не знаю, как вышло, но, видно, она меня крепко полюбила, потому что родила от меня дочь, не прося ничего взамен, довольствуясь только нашими редкими встречами.
— Юра, а она знала о твоей московской семье?
— Знала, но это не имело для неё значения. Виделись мы с ней нечасто, созванивались и того реже, она боялась разрушить моё счастье, и это необыкновенное чувство чистой любви она пронесла через всю свою жизнь.
— Она никогда не была в России?
— Никогда, — тихо прошептал Натаныч, чувствуя, что теряет последние силы. — У её дочери уже свой ребёнок, моя внучка, ровесница твоим мальчикам. Это всё так сложно, так завязано жизнью в один гордиев узел, что расплести теперь под силу только тебе, Лёвушка. Когда меня не станет, ты поезжай ко мне домой. Там, в нижнем ящике стола, есть второе дно, где лежит зелёная папка. В ней хранится всё, что связано с Еленой, Кристиной и маленькой Джейн.
Латунский попытался сделать глубокий вдох, но у него это не получилось, он часто и мелко задышал, стараясь справиться с наступившим приступом удушья, а потом заговорил очень скоро, глотая окончания слов и торопясь закончить.
— Возьми эту папку, Лёвушка, и сохрани её у себя, не посвящая в мою тайну никого, даже милую Маришку. Я не хочу, чтобы Вера даже случайно узнала об этом, я не хочу причинить ей незаслуженную боль. Когда ты окажешься в Канаде, отдай эту папку Кристине, там есть вещи, очень дорогие для неё. Скажи, что я благодарен ей за её любовь и за счастье быть дедом, хотя я видел мою маленькую Джейн только однажды, но я держал её на руках и был счастлив…
— Я всё сделаю так, как ты просишь, — произнёс Лев, с болью глядя в изменяющееся на глазах лицо друга. — Не беспокойся, никто от меня ничего не узнает.
— Спасибо, Лёвушка, это не давало мне покоя. Если можешь, не думай обо мне плохо, всю свою жизнь я любил только Веру, но, как видно, в мире всё устроено намного хитрее и сложнее, и мне не под силу оказалось с этим справиться.
— Успокойся, Юра, я не осуждаю тебя, жизнь действительно штука непредсказуемая.
— Передай привет Маришке и мальчишкам, вы мне все как родные. Скажи пострелятам, что дядя Юра помнит про них и смотрит на вас всех сверху…
Натаныч замолчал, дыхание его стало чуть слышным и спокойным, лицо приобрело уверенность, на нём проступило выражение того, что все земные дела завершены и все долги розданы. Он в последний раз открыл глаза, взглянул на Льва, слабо улыбнулся и одними кончиками пальцев пожал руку друга. Потом дыхание прекратилось совсем.
Натаныч лежал с широко открытыми глазами, а часы отбивали первый час последнего дня года.
* * *
Меньше чем через час Вороновский и Вера уже шли по ночному зимнему городу. Лев заботливо поддерживал Веру под локоть, говоря ей какие-то важные слова, пытаясь хоть чем-то облегчить боль потери. Она шла рядом, не произнося ни слова, только согласно кивая головой в такт их шагам.
За эти неполные три часа Москва изменилась неузнаваемо. Будто вспомнив, что на дворе последний день уходящего года, природа решила навести порядок в своих владениях. Откуда-то сверху, из тягучей сиреневой мути неба, стали падать крупные, похожие на гагачий пух, мягкие перистые хлопья. Они кружились в причудливом отсвете жёлтых и синих фонарей, исполняя удивительные вальсирующие па, а потом выстилались на земле затейливыми кружевными узорами. Часть из них тут же таяла, соприкоснувшись с влажным теплом асфальтированных дорог. Тротуары ловили снежинки, слизывая их шершавыми языками, пока не насытились окончательно, а сверху падали всё новые и новые, накрывая землю праздничной накрахмаленной скатертью.
Отсветы кошачьих глаз уличных фонарей отбрасывали замысловатые изгибы теней застывших в зимней неподвижности деревьев и кустарников. Нахлобучив в темноте на самые носы ватные шапки снега, они стали напоминать надменных дам, спрятавшихся за широкими песцовыми воротниками. Из-за таявшего снега воздух был влажным, тяжёлым и тёплым, но чувствовалось, что скоро, может быть, даже к утру, наступит похолодание.
На углу бульвара Лев остановил машину, они сели в неё, и вскоре помчались по улицам Москвы. Из окошка было видно, как один край неба, подёргиваясь розовато-глазурной дымкой, загодя готовясь к рассвету, светился изнутри; лучики фонариков раздаривали редким прохожим свои улыбки. С неба, забрасывая стёкла машин, падали крупные хлопья снега, на рябинах и боярышниках пестрели алые точечки ягод. К утру лужицы подёрнулись прозрачной ломкой корочкой льда.
Лев расплатился у подъезда с водителем и поднялся вслед за Верой в квартиру. Она повесила одежду на вешалку, аккуратно расправив её на плечиках, полуботинки встали на своё обычное место. Вообще создавалось впечатление, что Вера делает привычные будничные жесты, особо не вникая в их смысл, делает только для того, чтобы что-то делать, двигаться, не стоять на месте.
Расставив всё по своим местам, она прошла в комнату и села в кресло, безвольно уронив руки на колени. Свет из прихожей упал на блестящие ёлочные шары, висящие на духмяных зелёных ветках новогодней красавицы, стоящей почти посередине комнаты. Это была традиция дома Латунских: что бы ни происходило, Натаныч всегда ставил в комнате живую ёлку. Бывали годы, когда на неё и игрушек-то не было, тогда украшали тем, что было под рукой: скатанными шариками разноцветной фольги, оставленной ещё с лета, и самодельными игрушками.
Натаныч, словно ребёнок, каждый год радовался тому мгновению, когда придёт пора выбирать ёлку и наряжать её к празднику. Разноцветные хлопоты сливались с тонким ароматом мандаринов, усиливая ощущение огромного счастья.
